— Я внутри, если я тебе понадоблюсь.

— Спасибо, — говорю я. Поворачиваюсь обратно к Майло, как только она закрывает дверь. Я шмыгаю носом, затем выпрямляю осанку, глядя на него. — Майло, я думаю, тебе стоит уйти.

— Пруденс, я знаю, что ты расстроена, и у тебя есть все основания для этого, но…

— Ты не сделал этого.

— Чего не сделал?

— Не убедил меня уехать.

— Я знаю, Пруденс. Я не хотел…

— Несмотря на твои очень впечатляющие усилия… Бонусные очки за рассказы о всех местах, куда ты хотел бы меня свозить… Это было очень умно. Не знаю, это была идея папы или твоя, но хороший ход.

— Пруденс, да ладно, не…

— Тебе следует уйти.

Майло качает головой.

— Он собирался рассказать тебе завтра.

— Конечно.

— Правда. И потом я был…

— Ты что, собирался? Быть здесь, чтобы собрать осколки? Притвориться, что ничего не знал? Сказать мне, что всё исправишь, прежде чем исчезнуть через месяц, а может, и меньше? Как мило с твоей стороны.

— Нет! Я…

— Это не имеет значения.

— Это имеет значение, — говорит он, приближаясь ко мне, но останавливаясь вне досягаемости руки. — Пруденс, я…

— Я доверяла тебе, Майло, — перебиваю я. — Для меня это сложно.

— Я знаю, Пруденс. Я…

— Я доверила тебе свою маму, своё тело, своё се… — я едва останавливаюсь, прежде чем слово «сердце» срывается. — Я не могу этого делать. Тебе нужно уйти… Я не хочу больше говорить об этом. Я не хочу сейчас с тобой разговаривать.

— Пруденс, подожди. Просто выслушай меня, пожалуйста. Я хочу остаться, — говорит он, сдерживая собственные слёзы. — Впервые в жизни я хочу остаться. Здесь. С тобой. Чтобы помочь и… Пожалуйста, позволь мне…

— Это нечестно, — снова перебиваю я его. — Ты не можешь просто… Мне жаль, но… Я не могу слышать это сейчас. Я не могу… Я не… Мне нужно, чтобы ты ушёл. Это уже слишком. — Я иду к задней двери, не глядя на него, зная, что если обернусь и увижу его, у меня не хватит сил закрыть её за собой.

— Пруденс, пожалуйста, подожди! — кричит Майло за секунды до того, как я захлопываю дверь.

Затем ничего, кроме тишины. Одинокой, ужасной, тошнотворной тишины, пока внешняя стена не скрипнет под тем, что, как я подозреваю, является весом Майло, прислонившегося к ней. Я бессознательно поворачиваюсь, готовая открыть дверь и… ну, я не уверена. Я никогда раньше не чувствовала такой растерянности, не зная, что делать.

Моя рука тянется к дверной ручке, готовая кричать, или плакать, или целовать, или орать, или умолять его, пока мы не выбьемся из сил, но снова не засмеёмся, и я не почувствую, что есть какое-то подобие надежды на путь вперёд.

Но я колеблюсь. И когда я открываю дверь, крыльцо пусто.

Это был просто ветер.

Он ушёл.

Я попросила Майло Каблукова уйти, хотя всё, чего я хотела все эти недели, — это попросить его остаться. И он послушался.

Майло

— Майло? — зовёт Надя, глядя на меня через пустую парковку пивоварни.

Я иду к ней, не сбавляя шага, пока она бросает сигарету на гравий и гасит её каблуком.

— Май, что случилось?

Я обнимаю её и прижимаю к груди, уткнувшись лицом в её волосы, пропахшие дымом.

— Эй… — тихо говорит она, неуверенно обнимая меня в ответ. Тянется повыше, кладёт ладони на мои лопатки и крепко держит. — Что происходит?

Её мягкие, ритмичные похлопывания по спине на секунду успокаивают моё израненное сердце, а потом я снова слышу последние слова Пру.

— Май, ты меня пугаешь. Что...

— Я облажался… — я всхлипываю, и слёзы вырываются наружу. — Я облажался, и я… я…

— Нет, Майло, эй, не плачь. Расскажи, что случилось.

— Я не знаю, что делать, — голос звучит так отчаянно, как я никогда раньше не слышал. Я выпрямляюсь, отдаляюсь от неё, пока её руки не опускаются вдоль тела, а затем скрещиваются на груди, пока она нервно наблюдает, как я мечусь туда-сюда. — Я не знаю, как это исправить.

Я вытираю лицо, смотрю на ночное небо, а моя сестра смотрит на меня, явно не зная, что сказать.

— Я не знаю… как всё вернуть назад. Мне нужно всё исправить, Надс. Мне нужно это исправить. Но…

— Расскажи, — говорит она, кладя руку мне на руку. — Всё нормально. Мы во всём разберёмся.

Она оборачивается через плечо, будто ищет кого-то, кто поможет нам обоим — будто мы те же два дурачка-ребёнка, которым нужен был присмотр взрослых, но были только друг у друга и Ник.

— Мы во всём разберёмся… Что бы это ни было.

— Я люблю её, — впервые говорю я вслух, чтобы кто-то другой услышал. — Я люблю её, а она…

— Не отвечает тебе взаимностью?

Я машинально качаю головой. Нет, так? Она же любит, да? Не знаю. Может, любила. Может, уже нет.

— Я не…

— У вас всё нормально? — громкий голос Ника раздаётся от входа. Он смотрит на нас мгновение, потом его ботинки громко хрустят по гравию, подбегает к нам. — Чёрт, что случилось, чувак? Ты выглядишь… — Останавливается, вглядываясь в моё лицо. — Где Пру?

— Она дома, — отвечаю я, и голос срывается. — Она попросила меня уйти.

Он смотрит то на Надю, то на меня, потом кивает, его брови сдвигаются всё ближе друг к другу с каждой секундой.

— Ладно, — спокойно говорит он. — Почему?

Я рассказываю им обоим всё, что произошло с того дня на пристани с Томом, и до последних десяти минут, когда моё сердце разбилось так, как я не мог себе представить до переезда сюда. До неё.

— Чёрт, — бормочет Надя, бегая глазами по сторонам. — Это…

— Майло, это серьёзно… — говорит Ник, потирая рукой лицо. — Мне жаль, чувак.

— Я знаю, что облажался. Можете говорить прямо.

Они быстро, беспокойно переглядываются, потом оба смотрят на меня.

— Стоило ли тебе сказать ей? Наверное, да, — Надя сама отвечает на свой вопрос, покачивая головой из стороны в сторону. — Но, думаю, мы втроём можем понять, почему ты, возможно, не хотел злить человека, похожего на отца… особенно если тебе так сильно симпатизирует его дочери…

— Люблю, — перебиваю я, видимо, теперь не в силах перестать это говорить.

— Особенно если ты любишь его дочь, — поправляет она, потом сжимает губы. — Честно, думаю, он поставил тебя в дерьмовое положение.

— Верно. Но…

— Согласен, — говорит Ник, скрещивая руки на груди. — И, да, это несправедливо по отношению к Пру, и это, очевидно, тоже повлияет на её жизнь, но Том — тот, кто болен, и он попросил тебя ничего не говорить, так что…

Он морщится, глядя в землю.

— Не знаю, сказал бы я ей. Не знаю… Сложно.

— Она очень, очень зла, — говорю я, поскрёбывая подбородок. — О-она смотрела на меня как… ну, как будто разочаровалась, наверное. Но это было больше… Я привык разочаровывать людей. Вижу такое выражение лица с детского сада. Но Пру смотрела… удивлённо разочарованно. Как будто ожидала большего. Как будто думала обо мне лучше. Никто раньше не удивлялся.

— Майло… — непривычно мягко шепчет Нэдс.

— И… она даже не стала меня слушать, понимаешь? Всё время перебивала и…

— Ну, ясное дело… — говорит Ник. — Как бы ты себя чувствовал, узнав, что вся твоя жизнь скоро изменится к худшему, а парень, с которым ты спишь, знал, но даже не предупредил?

— Чёрт. — Я давящими движениями прижимаю основания ладоней к глазницам. — Чёрт, это плохо.

— Да, — соглашается Ник. — Но не думаю, что это уже не исправить.

— Разве? — спрашиваю я, не в силах скрыть надежду, вложенную в этот единственный слог.

— Разве? — удивлённо повторяет Надя.

Я поворачиваюсь к ней, мои глаза широко раскрыты, в них нетерпение и поиск.

— Прости, Май, это не… Не знаю. Думаю, ты заслуживаешь второго шанса, не пойми неправильно. Но не знаю, смогла бы я снова доверять кому-то после такого. Быть уязвимой — охренеть как страшно.

Она смеётся, глядя на гирлянды над нами.

— Просто думаю, что было бы очень сложно снова открыться и позволить себя ранить… Разве нет?