Майло

Каждое утро последние пять дней я рисовал с миссис Уэлч. Каждый вечер последние пять дней я проводил в постели Пру. И каждую минуту между ними я жалел, что Том не доверился мне тогда. Потому что теперь каждое счастливое утро, проведённое с моим любимым учителем, или каждая восхитительная секунда с её дочерью, ощущается как песок, просачивающийся сквозь песочные часы.

Бóльшую часть своей жизни я либо желал, чтобы что-то закончилось, либо сам решал, когда это произойдёт. И мне ненавистно, что это, этот единственный момент, в котором я мог бы представить себя осевшим, закончится, хочу я того или нет.

И что хуже, я снова сделал себя редким гостем. Я сплю здесь, когда могу. Я ем здесь, когда приглашают. Я избегаю своих брата и сестру, когда это возможно. И у меня хватает наглости чувствовать себя героем, делая это. Помощь Уэлчам, всем им, заставляет меня чувствовать себя хорошо. И я мог бы предаться этому чувству, если бы позволил себе. Я мог бы со временем убедить себя, что это второй шанс. Чистый лист с хорошей семьёй, в которой каждый нуждается во мне, и всё так, как я реально могу обеспечить. Что для меня здесь есть цель.

Я мог бы сделать всё это, если бы моя собственная семья не была вот тут, неподалёку. Если бы мой брат перестал смотреть на меня, как на раненое животное, о котором я отказываюсь заботиться. Если бы Надя вообще начала на меня смотреть. Я не могу продолжать притворяться, что смогу построить здесь жизнь, не разобравшись сначала с жизнью, которую оставил позади.

Я просыпаюсь в постели Пру рядом с запиской, почерк на которой совпадает с той, что вытатуирована на моём бедре. Там написано: «Маме нужна была я. Напиши, когда проснёшься xo», так что я пишу.

Майло: доброе утро красотка

Майло: боюсь, сегодня придётся пропустить рисование

Майло: семейные дела

Майло: но увидимся позже *эмодзи сердечко*

С этим я собираю свою одежду и одеваюсь. Я замечаю, что Пру оставила моё кольцо, то, что я надел ей на палец прошлой ночью, на столике с моей стороны кровати. Я решаю оставить его. Теперь оно её, насколько я обеспокоен. Я не могу дать ей многого, но я могу дать ей это. Что-то, что будет напоминать обо мне, когда один из нас, кто бы это ни был, решит уйти или положить конец всему этому.

Потому что в последнее время я всё меньше и меньше уверен, что я буду тем, кто уйдёт.

Том просил меня помочь убедить его дочь, что там, снаружи, большой прекрасный мир, и я боюсь, что, что не должно ни для кого быть шоком, я превзошёл сам себя. Я вижу это в глазах Пру, когда рассказываю ей истории. В маленьких морщинках в их уголках, пока её улыбка растёт и растёт и захватывает всё её лицо после того, как я называю место, которое хотел бы показать ей когда-нибудь. Я думаю, она впервые представляет себя вне этого городка, в то время как я рассматриваю противоположное.

И это кажется недобрым с моей стороны — предлагать ей меню, которое Том может вырвать из её рук, когда наконец признает правду. Не то чтобы он видел это в таком свете. Но я провёл достаточно времени с его дочерью, чтобы ясно видеть: она будет здесь на следующем же рейсе, автобусе или поезде, как только получит новость. Она преданна. Она хороша. Она порядочная.

В отличие от меня.

Двадцать минут спустя я иду по длинной подъездной дороге к дому Сеф и Ника и нахожу Сеф сидящей на крыльце, укачивающей Харпер, пока та сосёт грудь. Деревья вокруг их дома только начинают желтеть в сезон, кончики каждого листа подёрнуты золотисто-жёлтыми и коричневыми тонами, грозя опасть.

Я улыбаюсь про себя, представляя, как буду сгребать кучи листьев с детьми. Наблюдать, как они прыгают в кучах снова и снова, пока я стою с граблями наготове, готовый воссоздать их, чтобы смягчить их падения. Интересно, понравится ли им тоже лепить снеговиков с их любимым наименее любимым дядей. Или прыгать по лужам весной. Я не могу представить, что Сеф и Ник будут делать со всеми ними в течение долгого лета без школы. Бьюсь об заклад, им понравилось бы прыгать с причала Пру. Интересно, умеют ли они уже плавать. Я мог бы помочь с этим.

Я мог бы.

— Сколько лет, сколько зим, — мягко говорит Сеф, когда я поднимаюсь по ступенькам крыльца. — Я уже начала гадать, не сорвался ли ты снова насовсем.

Я пропускаю этот укол, потому что заслуживаю его.

— Я знаю, — говорю я, вздыхая и плюхаясь в кресло-качалку рядом с её. Я протягиваю руку и сжимаю пятку Харпер, торчащую из-за одеяла, в которое она завёрнута. — Я…

— Избегал нас, — утверждает она. Её милая, нежная улыбка всё ещё на месте, как всегда. У Сеф есть уникальная способность выходить за пределы того, что может Алекc, когда доносит горькую правду. Сеф может заставить тебя осознать, что ты ведёшь себя как мудак, одновременно заставляя чувствовать себя в безопасности, увиденным и любимым. Я рад, что у детей Ника будет это.

— Сеф, я…

— Не осуждаю, — говорит она, всё так же качаясь, всё так же улыбаясь. — Я понимаю.

— Это была странная, блять, неделя, — говорю я, затем смотрю на малышку Харпер в панике. — Чёрт, извини! Бл...

— Во-первых, она младенец, так что можешь ругаться при ней. Во-вторых, надо мне напомнить, что первой комбинацией слов Леви были «мать» и «ёбаный», благодаря твоему брату, так что я думаю, у нас тут всё в порядке. — Сеф приподнимает детское одеяло, вытирает уголком молоко с губ Харпер, поправляет её и затем смотрит на меня понимающим взглядом. — Ник рассказал мне, что произошло на пивоварне na proshloy nedele — на прошлой неделе.

Я отталкиваюсь от пола обеими ногами, откачиваясь назад.

— Да? — Я не знаю, что ещё сказать.

— Он беспокоится о тебе, Майло. Он беспокоится о вас обоих.

Я смотрю на большое, желтеющее дерево, пока порыв ветра пролетает сквозь него.

— Я знаю. — Я облизываю губы, прежде чем выпустить долгий-долгий выдох. — Но у него и так достаточно поводов для беспокойства, — говорю я, не отводя глаз от ножки Харпер. — Ему нужно отпустить это.

— Думаю, он и пытается, — серьёзно говорит она. — Мы вообще-то ссоримся из-за этого.

— Пожалуйста, — отмахиваюсь я. — Вы двое не ссоритесь.

— О, ссоримся. Ты же знаком со своим братом? Он самый упрямый человек, которого можно представить, а у меня нрав ещё тот. — Она усмехается, её глаза превращаются в полумесяцы.

Я издаю тихий, рассеянный смешок.

— Майло, я твоя сестра уже пятнадцать лет, и мне хочется думать, что мы с тобой всегда понимали друг друга.

Я горячо киваю.

— Конечно, Сеф. Извини, если...

— Нет, я не пытаюсь давить на чувство вины. Я просто хочу сказать всё это перед следующей частью. Я люблю тебя и понимаю тебя, до некоторой степени… — Её губы на мгновение дёргаются в гримасу, прежде чем снова улыбнуться. — Но Нику нужно закрытие, Май. Он пытался сделать это самостоятельно. Он прошёл чёртову уйму терапии, вёл дневник, чёрт возьми, он даже пробовал какую-то странную травяную дрянь, которую порекомендовала ему моя мамаша-чудачка.

Она делает паузу, чтобы успокоить Харпер, которая начала хныкать, и помогает ей снова взять грудь.

— Но сейчас ты нужен ему. Ему нужно поговорить с единственными другими людьми, кто пережил то, что пережил он. Потому что у него есть всё, чего он хотел, а он всё ещё полон сожаления, и стыда, и боли, и… — Сеф шмыгает носом, и одна слеза скатывается по её лицу, затем другая. — Извини. Гребаные гормоны.

— Да, у меня тоже, — шучу я, вытирая собственную слезу большим пальцем.

Сеф смеётся, затем сглатывает, и слёзы продолжают медленно течь по её лицу.

— Это я позвонила по номеру 119, Майло. Я использовала свой.

— Что?

— Ник тоже дал мне один, в качестве свадебного подарка. И я использовала свой, чтобы заставить его использовать его.

— Но ты… — Я быстро моргаю, глядя то на неё, то на подъездную дорожку. — Почему?