— Вы с Надс были нужны мне. Вы были нужны мне здесь. Мне нужно, чтобы ты поддержал брата. Мне нужно, чтобы вы все наконец поговорили. Потому что мне нужен мой муж, а детям нужен их отец, присутствующий с нами, а не застрявший в прошлом.

Мой язык скользит по передним зубам, сдерживаясь за губами, пока новые слёзы вырываются на свободу.

— Блять, Сеф, мне так жаль.

— Никогда не извиняйся передо мной. — Она бьёт меня увядающим, материнским взглядом. — Я просто рада, что ты пришёл. — Она ненадолго протягивает руку, кладёт её на рукав моего свитера и сжимает всего один раз. — Я скучала по тебе, малыш. И я не хочу снова потерять тебя.

— Я тоже по тебе скучал. — Скучал. Я скучал по ней. Я скучал по Нику. Я скучал по Наде. Я скучал так сильно, что старался не называть это, не думать об этом так долго. Потому что я знал, глубоко внутри, с чем мне придётся столкнуться, чтобы действительно вернуть их в свою жизнь. Я знал, что не буду достаточно силён, чтобы попрощаться дважды. — Я так по всем вам скучал, — говорю я, сдерживая новые слёзы, пока глаза начинают гореть. — Господи, я был...

— Нет, — перебивает она, мягко качая головой и продолжая качаться в кресле. — Никаких сожалений. Никаких извинений. Ты теперь здесь.

— Я не могу пообещать, что буду большой помощью. — Я выдыхаю, откидываясь на спинку кресла. — Но я могу попытаться.

— Ну, почему бы тебе не начать так, как сделало бы большинство эмоционально недоступных мужчин, — говорит Сеф, тоже откидываясь на спинку кресла. Мы оба смотрим на подъездную дорожку, ветер гонит рано опавшие листья по траве. — Предложи ему схватить по пиву. — Она поворачивается ко мне, как раз когда я поворачиваюсь к ней, принимая её озорную улыбку. — И, к счастью, я знаю как раз то самое место.

После того как я принял душ, переоделся и позавтракал на скорую руку, я вышел из дома и направился на пивоварню. Я работал в передней части магазина, заполняя холодильники банками, пока Ник и Алекc вместе устанавливали систему кег. В конце концов, у них получилось, так что я опустошил последний ящик и набрался смелости предложить Нику выпить по пиву, когда они закончат. Он с готовностью согласился.

— Так, нам надо платить? Или…? — спрашиваю я, пока Ник достаёт нам две банки пива из холодильника в торговом зале.

Он ставит банку на стойку передо мной, прежде чем с стоном плюхнуться на табурет рядом с моим. Рукава его рубашки из фланели закатаны до локтей, обнажая большую татуировку на его правом предплечье. «Сефина» жирным шрифтом.

— Всё ещё только одна? — говорю я, указывая на его руку.

— Жена или татуировка? — шутит он, открывая своё пиво. — Да, только одна.

— Хочешь ещё? — спрашиваю я.

Он качает головой, допивая долгий глоток.

— Неа, я оставлю это тебе.

— Верно, — говорю я, открывая своё пиво и отпивая. Я поворачиваюсь к окну за стойкой, которое выходит на пивоварню, и смотрю на этикетку банки. «Туз червей», — гласит она. — Мне нравится это.

— Ммм? — говорит Ник, возвращаясь из своих мыслей. — А, да, мне тоже.

Я киваю, делаю ещё один глоток. Ник постукивает кончиками пальцев по стойке, пока наши колени отбивают такт, подрагивая в одном ритме. Минуты проходят в неловком, растянувшемся молчании.

— Смотри, — говорю я в тот самый момент, когда Ник говорит: — Слушай.

Мы оба смеёмся, затем я почёсываю бровь, уступая ему.

— После тебя.

— Я просто хотел сказать, что… мне жаль. Я пытался заставить тебя открыться прежде, чем ты был готов, и я понимаю, почему ты осадил меня. Я понимаю нежелание говорить об этом. Я и сам там был долгое время. Но я не хочу, чтобы мы просто… — он вздыхает, пощипывая переносицу, — …не разговаривали вовсе, потому что не можем говорить о прошлом.

— Мне тоже жаль, — говорю я, прежде чем сделать долгий глоток и поставить банку между нами. — Я… — Я кладу ладонь на стойку, постукивая пальцами по пропитке красного дерева. — Да, мне просто очень жаль. За многое. За то, что смеялся над этим, — говорю я, постукивая кончиком пальца по подставке с надписью «Пивоварня МУЖЧИН». — За то, что осадил тебя, когда ты пытался поговорить. За то, что не звонил чаще. За то, что не был рядом. Бл... — Я поднимаю руку и почёсываюсь возле уха, машинально отвлекаясь, пока собираюсь с мужеством. — За то, что никогда по-настоящему не благодарил тебя за роль, которую ты сыграл в моей жизни.

— О, — говорит Ник, качая головой, и его брови сдвигаются. — Нет, нет, нам не..

— Я люблю тебя, — говорю я ему и позволяю ему увидеть в моих глазах, что это искренне, прежде чем он отворачивается. — И мне потребуется время, чтобы открыться. Думаю, потребуется много времени, но я теперь попытаюсь. Я… — Я вдыхаю, долго и медленно. — Я не хочу продолжать убегать от того дерьма, что случилось с нами. Я не хочу… — Я двигаю сжатым кулаком вверх-вниз по центру груди, не зная, как выразить это плотное, тяжёлое чувство, что живёт там, — …держать это дерьмо запертым внутри.

— Я знаю, — говорит он, глядя вниз и опуская руку на моё плечо. — И я, эм… — Он встряхивается, похлопывает меня по плечу дважды, прежде чем крепко сжать его. — Я тоже люблю тебя, брат. — Ник убирает руку, кладя её на стойку.

— Полагаю, есть ситуации, которые ABBA не может исправить, — поддразниваю я, снова протягивая руку к пиву.

Лицо Ника дёргается, появляется застенчивая улыбка, и он поворачивает ко мне смягчённые глаза под стоическими бровями.

— Ты помнишь это?

Я допиваю последнее пиво.

— Конечно, помню, — говорю я ему. — Как я мог забыть?

Его губы выпячиваются, он медленно кивает, прежде чем сделать глоток. Я изучаю его в течение безмолвной минуты, замечая лёгкое, гордое выражение на его лице, пока он постукивает безымянным пальцем по банке в своей руке.

— Я бы не пережил и половины… — я обрываю себя, опасаясь другой стороны этого предложения и воспоминаний, которые оно может принести. — …не без тебя, чувак. Я знаю, что ты тоже был всего лишь ребёнком, но ты… — Я перестаю говорить, когда вижу, как дрогнула его нижняя губа. Он немедленно прикрывает её своей огрубевшей рукой.

— Я мог бы сделать больше, — говорит он, затем прочищает горло. Он опрокидывает банку, допивая её с громким глотком. — Я должен был сделать больше. Я никогда не должен был оставлять вас двоих там с ними. Я знаю это теперь.

Я качаю головой, но не могу заставить себя ответить на это. Прощать его за то, что он оставил меня и Надс, отчётливо похоже на прощение себя за то, что оставил Надс несколькими годами позже. А я не могу этого сделать. По крайней мере, пока нет.

— Ты вообще слышал о них?

— О маме и папе? — уточняет он, и я киваю. — Нет, — отвечает он, проводя ладонью по подбородку. — И, честно, надеюсь, никогда не услышу.

— Тебе не кажется, что мы должны простить их? — спрашиваю я. — Разве это не единственный способ освободиться от всего этого… — Я снова провожу рукой над грудью и тем плотным, тяжёлым чувством, что живёт там.

— Гнева? — предполагает Ник. Я киваю, понимая, что это именно оно. — Не думаю, нет. Мой, эм, мой терапевт сказал мне несколько месяцев назад кое-что, что действительно… ну, засело во мне. — Он прочищает горло, глядя на потолок прищуренными глазами. — Ты можешь решить, что у кого-то нет места за твоим столом, не надеясь, что они умрут с голоду.

Я отвожу взгляд, медленно кивая, обдумывая это.

— Я думаю об этом так, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Я встречаю его взгляд. — Это я теперь решаю, кто будет в моей жизни. Мне не обязательно прощать маму и папу, потому что я сомневаюсь, что смогу это сделать. Но я также могу решить, что мне не нужно, чтобы они страдали, для того чтобы двигаться дальше. И, как есть, у меня уже есть много ртов, которых нужно кормить за моим столом. — Он сухо усмехается. — Я хочу, чтобы они были моим фокусом, дети. Так что мне нужно оставить это дерьмо позади, чтобы я мог ставить их на первое место. В этом есть смысл?

— Да, — говорю я, жалея, что у меня нет ещё одного напитка, за который можно было бы ухватиться. — Но, типа, как? Как мы просто…