— Тридцать четыре минуты езды, но это самое близкое, что я смог найти, и там команда, которой я доверяю. Это место, «Горизонт», специализируется на помощи людям с потерей памяти. Там хорошие люди, прямо как она. Добрые. У них есть творческие программы. Они… Они знают, что делать. Как лучше всего...

— Мы знаем, что делать, — заявляю я, и мой голос звучит гораздо резче, чем я ожидала. Колючее. — Я делаю всё, что в моих силах, папа. Я...

— Ты прекрасно справлялась, дорогая. — Он протягивает руку, чтобы положить свою ладонь на мою, но я вместо этого обхватываю себя руками. — Никто не сомневался и не будет в этом сомневаться.

— Зачем тогда? — спрашиваю я, и слезы перекатываются через край. — Почему сейчас? Если я так прекрасно справляюсь, тогда...

— Потому что ты не можешь продолжать жить такой жизнью, Пруденс. — Он говорит это просто и твердо. — Твоя мама хотела для тебя полной, насыщенной, смелой жизни. Мы оба хотели. Хотим. Ты должна понимать...

— Я не авантюрный, смелый тип личности! — перебиваю я. — Я хочу быть здесь. Я хочу остаться с тобой. Я хочу быть с мамой. — Мой ум начинает работать быстрее, чем язык, и я изо всех сил стараюсь поспевать за ним. — Я знаю, что не всегда бываю с ней терпелива и спокойна, но я очень стараюсь, и, конечно, я не медсестра, не врач и не психолог, но я ее дочь. Ее плоть и кровь. Разве это чего-то не значит? Что я знаю ее лучше, чем они когда-либо смогут? Устроить ее куда-то еще… — Я делаю паузу, чтобы резко вдохнуть. — Вести себя так, будто она проблема, которую нам нужно решить, а не… не основа этой семьи — это жестоко. Это жестоко, и это не похоже на тебя, и не похоже на меня, и уж точно не на то, что сделала бы она сама. И я не позволю тебе этого сделать.

Папа медленно вдыхает, его грудь поднимается, ноздри раздуваются, и он быстро моргает. Затем он начинает кивать, и его глаза закрываются. Проходит ужасная, тяжкая минута молчания, прежде чем он снова говорит.

— Я никогда не хотел ничего подобного. Но я дал обещание твоей матери, дорогая. В ночь после того, как ей поставили диагноз, я поклялся ей, что никогда не позволю тебе ставить свою жизнь на паузу ради нее. А ты ставишь, Пру. Я позволил тебе, а не должен был. — Он делает паузу, моля о пощаде мягким взглядом. — Ты никуда не ходишь. У тебя нет друзей. Ты даже не заговариваешь больше об учебе, о путешествиях, о том, чтобы найти свою любовь, как раньше. Самое большое проявление заботы о себе, что я видел у тебя за последний месяц, — это когда ты стащила мой пончик, чтобы отхватить лишний кусок.

— Я… я изменилась, папа. Обстоятельства изменились, вот и я изменилась. Мне больше не хочется всего этого. Они мне не нужны. Я вообще не люблю людей.

— Мы оба знаем, что это неправда, — отвечает он с сомнением в глазах, уголок его губы опускается. Лучше бы мы никогда не делились той дурацкой тетрадкой. — Правда в том, что я меж двух огней. Заставить тебя вылететь из гнезда — значит потерять маму, но держать тебя здесь — значит разочаровать маму, позволив тебе потерять себя. Она ни разу не просила меня оставить ее здесь или заботиться о ней до самого конца. Она просила меня только об одном: убедиться, что с тобой всё в порядке. А я этого не делал. Я не смогу одновременно управлять магазином и присматривать за ней, когда ты улетишь на свободу.

— Я не хочу улетать на свободу, — упрямо говорю я ему.

— Я знаю, что сейчас тебе, возможно, так кажется, но...

— Нет, я знаю, — перебиваю я. — Я знаю, чего хочу.

— Что ж, тогда мне жаль.

— И это всё? — У меня трясется челюсть, и я вытираю слезы серым рукавом свитера. — Ты правда думаешь, что этого бы хотела мама? — спрашиваю я, мой голос граничит с насмешкой.

— Я не знаю! — Его голос повышается на дрожащем выдохе. Затем на нас опускается оглушительное, но краткое, полное скорби молчание. — Я не знаю, чего бы она хотела, и я отчаянно жажду спросить ее, но, несмотря ни на что, я пытаюсь сделать то, что лучше для вас обеих. То, о чем она меня просила.

Отрицание, ярость и разбитое сердце накатывают на мою грудь с такой быстротой, что это полностью переполняет меня и лишает дара речи. Все аргументы, которые приходят на ум, кажутся бессмысленными, будто тупым ножом режешь хлеб.

Я шмыгаю носом, вытирая последние капли слез на рукаве и избегая взгляда отца.

— Ладно, что ж… — я сглатываю. — Если мое мнение ничего не значит, думаю, я просто пойду спать. Скажи, когда мне нужно начать собирать вещи.

— У нас есть время до января… — шепчет папа, прежде чем я успеваю встать. — Еще три месяца. — Я поворачиваюсь к нему и замечаю, как крепко сжаты его пальцы на переносице. — Для нее там не будет свободной койки до тех пор.

Значит, есть время. Надежда. Шансы и возможности переубедить его. Стать лучше.

— А что, если… — начинаю я, немного придя в себя. — Что, если до того времени, мы… — Я даже не знаю, с чего начать. — Что, если я…

Отец кивает, подхватывая мою оборванную фразу, как он всегда это делал.

— Не знаю, Пру…

— Пожалуйста.

— Если мы сможем к тому времени наладить ситуацию, найти дополнительную помощь здесь, если ты сможешь…

— Завести жизнь, — вставляю я.

Это приносит мне слегка кривую, едва уловимую улыбку.

— Да, что ж, я не собирался говорить это так прямо, но… конечно.

— Тогда, может быть, она останется с нами? Мы сможем остаться вместе?

Он изучает меня перед ответом, его глаза осторожны, как у моряка, вглядывающегося в бушующий океан. Любовь и страх навеки переплетены.

— Да… но это буду решать я, хорошо? С папой-добрячком покончено, девочка моя. Мне нужно начать выполнять те обещания, что я дал твоей матери. Мне нужно стать для тебя лучшим отцом.

— Интересный выбор — начинать политику «твердой любви» в двадцать четыре года, но ладно, — говорю я, без особого энтузиазма подкалывая его.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. — Мой отец встает и подходит к моей стороне пианино. Я встаю ему навстречу, и мы обнимаем друг друга. — Прости, что вывалил это на тебя так внезапно, — шепчет он мне в волосы. — Без твоей мамы я никуда не гожусь в таких вещах.

— Ты прекрасный папа, — говорю я, и мой голос глушит его грудь.

— Ах, что ж, спасибо, но я думаю, я чертовски проваливаю эту роль, — робко говорит он, крепче сжимая объятия. — Для нее все это было так естественно.

— Я уже не ребенок, папа. Со мной все в порядке.

— Ты всегда будешь моим ребенком, — говорит он, слегка отстраняясь, только чтобы снова притянуть меня к себе. — Та любовь и преданность, что ты питаешь к своей матери, — это прекрасно, — твердо заявляет он. — Надеюсь, ты знаешь, что я не воспринимаю это как должное.

— Я знаю… — говорю я ему, чувствуя, как из меня выжимают жизнь.

— И я надеюсь, ты понимаешь, что для меня это тоже непросто.

— Понимаю… — я морщусь, его объятия каким-то образом становятся еще теснее.

— Хорошо. — Он отступает на шаг, затем окидывает меня взглядом с головы до ног. — Ладно. — Он уныло улыбается, щуря свои покрасневшие глаза. — Я пойду прикорну. Тебе тоже стоит подумать о том, чтобы лечь пораньше. Это был долгий день.

Я киваю, проводя рукой по его плечу, и пробираюсь через загроможденную гостиную, через столовую, кухню и мимо стрекочущих сверчков к нашему А-образному дому. Оказавшись внутри мастерской, я включаю свет и иду в ванную, которая притулилась рядом с крутой лестницей, ведущей на антресоль.

Первый этаж А-образного дома остался таким, каким был всегда. Я не трогала его, лишь прочистила более широкую тропу для себя среди холстов, банок с краской, мольбертов и случайных художественных мелочей — от двери до ванной и лестницы. Стены, все двадцать футов в высоту, завешаны работами мамы, созданными за многие годы, что она провела здесь, за исключением треугольной передней стены дома, которая в основном состоит из окон и деревянных реечных панелей. На антресоли же все мое. Мое убежище от мира и личный оазис.