— Хорошо, детка. Мы поговорим об этом утром? — спрашивает она, затем зевает.

— Утром, — отвечаю я, прижимаясь к её боку.

Я засыпаю под звук её сердцебиения, говоря себе с каждым ударом, что я приберу беспорядок моего отца. Что я сделаю то, о чём всегда говорила. Я сохраню эту семью вместе, так или иначе.

Я просыпаюсь, когда рассвет начинает пробиваться сквозь края маминых занавесок. Она не шелохнулась, когда я встала и направилась в ванную. Я умываюсь, не в силах больше отдыхать с липкими остатками макияжа, в котором проспала, на коже.

Ещё рано, вероятно, до шести, но когда я выхожу из ванной, я слышу, как мой отец возится на кухне внизу. Знакомые звуки открываемой кофеварки, зачерпываемого и высыпаемого на бумажный фильтр кофе.

Я делаю долгий вдох, позволяя глазам закрыться, а затем спускаюсь вниз — не в силах остановить себя от того, чтобы с нежностью вспомнить, кто починил последнюю ступеньку, ступая на неё.

— Привет, пап, — говорю я, опускаясь на стул у кухонного стола.

— Ты рано встала, — говорит папа, оглядываясь через плечо. Его выражение меняется, когда он видит меня, затем он разворачивается ко мне всем телом. — Пру, что случилось? Ты в том, в чём была вчера вечером, и ты выглядишь не очень…

— Я знаю, пап. Я узнала вчера вечером.

Он бледнеет, быстро моргая, его безвольная рука находит угол столешницы между нами, и он опирается на него.

— Узнала что, дорогая?

Я отворачиваюсь от него, глядя на круглое пятно от ожога в центре стола моих родителей, оставленное ещё до моего рождения.

— Я знаю о раке. Я узнала вчера вечером, когда вернулась помочь Трейси найти мамины таблетки. Твои лекарства были на столе, и… — я вздыхаю, мои губы дрожат, пока я борюсь за ровный голос. — Когда я открыла компьютер, я увидела письма от твоего врача. Я прочитала всё, потом поговорила с Майло.

Стул слева от меня скрежещет по кухонной плитке, прежде чем папа опускается на него, его дыхание тихое и тяжёлое.

Я поворачиваюсь к нему со слезами на глазах и вижу, что он держит лицо в руках.

— Я очень хотела бы, чтобы ты сказал мне, — говорю я срывающимся шёпотом.

— Я не хотел, чтобы ты узнала таким образом, — тихо отвечает он.

— Похоже, ты вообще не хотел, чтобы я узнала, пап.

Его глаза закрываются, он проводит рукой по лицу, затем опускает её на колени.

— Я хотел, чтобы у тебя был выбор. Уехать или остаться. Я хотел…

— Я никогда не собиралась уезжать. — Мой голос дрожит, но я выпрямляюсь рядом с ним, смотря ему в глаза. — Я сделала бы всё возможное, чтобы остаться. Это было и всегда будет моим решением. Я говорила тебе это. Почему ты не мог принять это?

— Я обещал твоей маме…

— Что ты никогда не позволишь мне поставить свою жизнь на паузу ради неё, я помню. Но я не ставлю. И если я и ставлю, то не ради неё или кого-либо ещё, пап. Никогда и не было. Я пытаюсь делать то, что хочу.

— Ты раньше была такой, такой… — он встряхивается, затем сглатывает. — Ты хотела гораздо большего, чем этот городок, дорогая.

— Я была ребёнком, — тихо говорю я, умоляя его точно так же. — Я была ребёнком, который думал, что может уехать и делать что-то, и звонить домой, чтобы рассказывать тебе и маме об этом. Я хотела отправлять открытки, как тётя Люси. Но ты и мама, и этот дом, и этот город, это всегда было тем местом, куда я возвращалась, даже когда мечтала уехать. Эти мечты никогда не были о том, чтобы сбежать от вас всех. Они были о том, чтобы возвращаться. Рассказывать вам истории. Делать вас гордыми.

Папа медленно кивает, проводя кончиками пальцев взад-вперёд по текстуре дерева стола.

— Я… — он глубоко вздыхает, его губы начинают дрожать. — Мне так жаль, Пру. Я…

Я протягиваю руку и накрываю его руку своей, крепко сжимая.

— Мне тоже жаль. Мне жаль, что ты проходил через всё это в одиночку. Мне… — я колеблюсь, моё тело отчаянно не хочет произносить это вслух. — Мне жаль, что ты болен, пап.

Папа кладёт свою другую руку поверх моей и похлопывает дважды.

— У меня хорошие шансы, Пру. Со мной всё будет хорошо. Лечение интенсивное, но кроме этого…

— Я видела, — перебиваю я, предлагая ему мягкую, кривую улыбку. — Я читала все письма, помнишь?

— Верно. — Папа вздыхает, опуская голову. — Девочка моя…

— Я очень, очень хотела бы, чтобы ты сказал мне. Мне больно, что ты не сказал, и мне больно из-за того, кому ты сказал.

— Майло оказался не в то время в нужном месте, — тихо признаётся он. — Но он хороший, Пру. Он так глубоко заботится о тебе. Я надеюсь, ты не думаешь…

— Что он хранил секрет, который сильно повлияет на мою жизнь, и поэтому лгал мне? Да, думаю, очевидно. Но это нам с ним разбираться.

— Я устроил настоящий беспорядок, — говорит он, сжимая мою руку и гримасничая. — Мне так жаль, дитя.

— В том-то и дело, пап. Я не дитя. Уже нет. Тебе нужно перестать относиться ко мне как к ребёнку.

Папа смотрит мне в глаза и дважды кивает, на его лице решительное выражение, как будто он наконец-то планирует услышать меня.

— Я знаю, дорогая, знаю… Я просто… Это сложно объяснить.

— Попробуй. — Я откидываюсь на спинку стула, пока он криво улыбается с тоскливым выражением.

— Когда ты только родилась, — медленно говорит он, — ещё розовая и вся в слизи, акушерка подняла тебя из-за ног твоей матери и показала нам. — Он делает паузу, с любовью улыбаясь воспоминанию. — Казалось, будто мир остановился. Реальности сместились, разбились и заново сформировались в мгновение ока. И я знал, что моя жизнь навсегда разделится на время до тебя и время после тебя. Это переломное воспоминание, по сей день, сравнимо разве что с секундами после того, как я впервые увидел твою мать. — Он прочищает горло, затем склоняет голову, делая паузу, чтобы собраться.

Я даю ему время, проводя большим пальцем по его руке — запоминая горы и долины его костяшек.

— Но в отличие от встречи с твоей мамой, ты появилась на сцене с рёвом. — Он смеётся, и я тоже, застенчиво. — Я восхищался тобой, так же как и твоей матерью, конечно, но за восхищением быстро последовала приливная волна страха. Я просто не мог поверить, что что-то такое маленькое, как ты, по моим мыслям, могло выжить. Не было возможным способа, чтобы я мог быть наполовину ответственным за что-то такое драгоценное и беспомощное и не облажаться по-королевски. — Папа смотрит на потолок, затем обратно на моё лицо с блестящими от слёз глазами.

— Пап… — шепчу я, обхватывая его руку своей.

— Я никогда не был так напуган. — Он с тоской смотрит через стол, словно видит, как воспоминание разыгрывается перед ним. Я поворачиваюсь, по-глупому, в надежде, что тоже смогу это увидеть.

— Но потом тебя положили на грудь маме. Ты немедленно успокоилась, нашла сосок и без малейшего колебания начала есть. Ты ела жадно, словно умирала с голоду. Ты жадно глотала, и вдруг показалась такой намного сильнее, чем та драгоценная, хрупкая вещь, которую мне только что показали. И я наконец выдохнул. Я знал в тот момент, что с тобой всё будет хорошо. Что мы все будем в порядке. — Он снова похлопывает меня по руке, его голос перехвачен эмоциями. — Я тогда понял, что всё, что нам с мамой нужно будет делать, — это указывать тебе верное направление, а ты возьмёшь из этой жизни то, что тебе нужно.

Моё сердце раздувается в груди, жаждая раз и навсегда успокоить его.

— Пап, я…

— Это всё, что я пытался делать с того дня, Пру. Указывать тебе верное направление, чтобы ты могла взять то, что тебе нужно. И в последнее время я так боялся, что терплю в этом неудачу. Что ты не получаешь здесь своего насыщения. Что ты отказываешь себе ради нас.

— Я не отказываю, пап.

Он кивает, крепко сжимая мою руку.

— Если ты говоришь, что тебе этого достаточно, я поверю тебе. Если ты сможешь выкопать себе здесь достаточно глубокий колодец — тот, который будет по-настоящему питать каждую часть тебя, достаточно глубокий, чтобы никогда не иссякнуть, тот, который будет насыщать тебя до удовлетворения — тогда тебе следует остаться. Конечно, я хочу, чтобы ты осталась, моя девочка. Я просто никогда не хочу, чтобы ты голодала в процессе. Пообещай мне, пожалуйста, что ты никогда не будешь голодать ради кого бы то ни было.