— Нет, любопытная.
Её губы расплываются в улыбке, пока она смотрит на меня.
— Ладно, — говорит она. — Тогда и ты не прочтёшь ни одного стихотворения, которое я о тебе написала.
Мои брови взлетают вверх на неверующем смехе.
— Ты блефуешь. Это переговорная тактика.
— Нет, это как раз то было тактикой, — говорит она, приподнимая свою юбку с обеих сторон на бёдрах и уходя от меня по направлению к входной двери.
— Так ты признаёшь! — кричу я ей вслед, снова поправляя шорты, прежде чем последовать за Пру в коридор.
Пру накидывает куртку, пока я обуваюсь, она кричит свои благодарности и прощания в сторону моих брата и сестры, и вот мы выходим на их крыльцо, и я мгновенно вспоминаю, как тихо бывает за пределами четырёх стен дома Ника.
Мы идём к машине Пру в безмолвии, освещённые луной, в сопровождении сверчков, бриза, колышущего высокую траву, и совы, которая, кажется, обосновалась неподалёку.
— Это твоя, да? — говорит она, поднимая нашу сцепленные руки и указывая в сторону Берты.
— Да, разве она не великолепна?
— Она, значит?
— Берта, — отвечаю я. — Хочешь, представлю?
— Почему у меня ощущение, что для тебя это важнее, чем знакомство с семьёй?
— Потому что у тебя хорошие инстинкты, — говорю я, облокачиваясь на бампер Берты. — Берта, дорогая, это Пру.
Она смотрит на меня так, будто я совсем съехал с катушек.
— Она обычно отвечает?
— Только если ты ей нравишься.
— Привет, Берта, — говорит она, постукивая по наклейке на бампере, на которой написано: «Мой ребёнок проваливает начальную школу». — Мне нравятся твои аксессуары, — говорит она с хихиканьем.
— Да? — говорю я, перемещаясь, чтобы обойти её сзади. Я убираю волосы с её плеча и занимаю место, которое они занимали. — Какая твоя любимая?
Пру озадаченно гудит, разглядывая бампер моего любимого фургона.
— Хм… Думаю, вот эта, — показывает она. — «Куриный пот-пай: мои три любимые вещи», — читает она. — Или… боже, их тут так много классных. — Я прижимаю свою улыбку к её плечу. Она снова хихикает, покачиваясь в моих объятиях. — Но вот эта мне тоже нравится, — говорит она, протягивая руку, чтобы коснуться самой первой наклейки, которую я когда-либо получал.
«Води аккуратно, тебя кто-то любит».
— А, скучно, — говорю я, пытаясь отогнать прочь ещё больше тех назойливых чувств, которые, кажется, не могу удержать в узде в её присутствии.
— За этой фразой кроется история, да? — говорит она, поворачиваясь в моих объятиях, чтобы посмотреть на меня.
Я думаю о том, чтобы рассказать ей, правда. Честно говоря, это даже не какая-то глубокая история. Просто я не могу сдержать эмоций, когда вспоминаю Надю, такую юную и такую злую на меня, вручающую её мне, когда я в последний раз выходил из дома наших родителей.
Поэтому я делаю следующее, что приходит на ум. Я мимикрирую, будто достаю булавку из-за её уха и прикалываю её к тому воображаемому пробковому стенду, который мы изобрели, чтобы делиться такими вещами.
— Поняла, — отвечает она.
Я киваю, провожая её к водительской двери её грузовика.
— В другой раз.
— Ты будешь вести? — спрашивает она, одна бровь взлетает выше другой.
— Убийца, я стараюсь быть джентльменом, — говорю я, открывая перед ней дверь и протягивая руку, приглашая её забраться внутрь. Она краснеет, словно это самый флиртовый обмен репликами за последние несколько часов, и я закрываю за ней дверь, как только она устраивается на своём месте.
Две минуты пути обратно к её дому проходят в тишине, под тихую серенаду Джони Митчелл, льющуюся из кассетной магнитолы.
Оказавшись на парковке у дома Уэлчей, я следую за ней, не зная, где, по её представлениям, должна состояться наша беседа. Обходя дом, она в темноте находит мою руку, и я крепко держу её, пока мы пробираемся к тусклому свету над дверью дома с А-образным каркасом.
Она роется в сумочке в поисках ключей, пока я разглядываю роящихся вокруг крыльца насекомых. И вот мы внутри.
Я тут же замечаю новую работу миссис Уэлч в процессе создания, стоящую на мольберте через всю студию.
— Можешь пойти посмотреть, если хочешь, — говорит она, скидывая туфли. — Я просто схожу в уборную.
Она скрывается из виду, а я подхожу к холсту, покрытому слоями синих, морских пенисто-зелёных и белых красок, которые так и просятся, чтобы к ним прикоснулись. Я несколько минут любуюсь картиной, прежде чем замечаю, что тюбики акриловых красок на полке остались без крышек, и принимаюсь их закрывать.
— Они высохнут, — говорю я Пру, когда она возвращается, собрав теперь волосы в пучок. — Если ты позволишь ей оставлять их вот так открытыми…
— Ну, для этого-то ты и здесь, верно? — говорит она, обвивая мою талию руками. Странно, как комфортно нам касаться друг друга после такого короткого времени. Но это неоспоримая реальность.
— Не-а, — говорю я, разворачиваясь в её объятиях, чтобы встать к ней лицом к лицу. — Сейчас я не на работе. — Я кладу одну руку ей на плечо, а другую — на затылок. — Я здесь по совершенно другим причинам.
— А, — говорит она, ухмыляясь мне. — И каковы же эти причины?
Следующие мои слова — отчаянная мольба, пока я поднимаю палец с её шеи и проводя его тыльной стороной по её завиткам.
— Скажи мне сама.
Она кивает, отступая, пока моя рука тянется за ней, пытаясь удержать её.
— Я составила список, — говорит она, будто на невидимом поводке ведя меня к лестнице, ведущей на антресоль.
— Что за список? — наконец выдавливаю я, придя в себя после того, как на мгновение опешил и онемел, уловив кое что под её юбкой, пока шёл за ней по лестнице.
Тут, в её маленьком гнёздышке над студией, очень уютно. Стены увешаны страницами из старых книг, воспоминаниями и мерцающими гирляндами, которые окутывают её кровать с балдахином тёплым, приветливым сиянием.
Как будто спальне Пруденс Уэлч нужно было стать ещё уютнее, чем она уже была в моём воображении.
— Я покажу. — Она забирается на кровать поверх одеяла, подсаживается, чтобы прислониться спиной к изголовью, и тянется к прикроватной тумбочке, где под стопкой многих-многих других лежит один блокнот.
— Кажется, ты составляешь много списков, — говорю я, указывая на стопку, и плюхаюсь рядом с ней на бок.
— Стихи, я же говорила.
— О, это было… Ты говорила серьёзно?
— Да. — Она смотрит на меня скептически. — Я что, не… Я не произвожу впечатления… Знаешь, неважно.
— Я хочу их прочитать, — говорю я ей.
С озорным выражением лица она выдёргивает булавку из блокнота у себя на коленях и снова прикалывает её к нашему воображаемому пробковому стенду.
— Ладно, — говорю я, переворачиваясь на спину и раскидывая руки по швам.
— Вот, — тянет она, протягивая мне блокнот. — Это тот самый список, — говорит она, пока я беру его и поднимаю над головой, чтобы прочитать. — Он не… в каком-то особом порядке.
Список дел Пру «Больше-не-ханжи»:
1) Сделать минет.
2) Заняться сексом в миссионерской позе.
3) Заняться сексом, когда я сверху.
4) Испытать оргазм без помощи собственных пальцев.
5) Заняться сексом в машине.
6) Быть связанной или с повязкой на глаза… возможно?
7) Принять оральный секс. (Если другой участник, конечно, не против.)
— Хороший список, — киваю я, затем поворачиваю голову, чтобы взглянуть на неё. Она грызёт ноготь, изучая мою реакцию. — Наличие списка помогает тебе чувствовать себя… — я делаю глубокий вдох, пытаясь подобрать нужные слова, что мне так редко удаётся, — …увереннее?
— Наверное? — говорит она, уставившись в потолок и сморщив нос. — У меня, эм, не самые лучшие отношения с пробованием нового. Мне нравится, чтобы с первого раза всё получалось хорошо, и я могу расстроиться, если… Ну, если это не так. Я подумала, что список вещей, которые можно вычёркивать, поможет мне чувствовать, что я чего-то достигаю, даже если я ужасна в этом.
