— Разбирайся со своим дерьмом, как тебе заблагорассудится. Но не жди, что я буду играть по твоим правилам.

Рыжая отшатнулась, все ее тело дернулось назад, как будто я дал ей пощечину, глаза наполнились слезами.

Отлично, мы снова начинаем.

— Ты бессердечный ублюдок... — взвизгнула она, ее слова рассекали воздух, как заточенное лезвие.

Настоящий, блядь, оригинал, Рыжая.

Я пожал плечами, чувствуя, как внутри меня накапливается чертова куча разочарования и обиды. У Рыжей был такой взгляд на мир, как будто он пожевал ее и выплюнул, и я хотел быть тем, кто покажет ей, что не все стремятся ее облапошить. Я хотел, чтобы она, черт возьми, постояла за себя, перестала позволять людям третировать ее, как будто она ничто.

Но ей нужно было опуститься на самое дно, прежде чем она, наконец, выберется наверх и перестанет быть такой гребаной тряпкой.

— Может, и так. Но, по крайней мере, я не лицемерное ничтожество вроде тебя, утопающее в жалости к себе.

Ее рука коснулась моей щеки, откидывая мою голову в сторону. Укол был острым, но я приветствовал его.

— Никогда больше не принижай меня, — выплюнула она, вся огонь и яд.

Самое время ей проявить твердость характера.

Я мрачно усмехнулся, потирая место, куда она влепила мне пощечину.

— Запомни это чувство, милая, — сказал я, моя улыбка стала шире. — Используй это в следующий раз, когда кто-нибудь попытается переступить через тебя.

Ее глаза сузились, губы сжались в тонкую линию.

— Не дави на меня, лейтенант, — предупредила она, ее глаза вспыхнули огнем, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

И черт бы меня побрал, если бы она не выглядела чертовски сексуально, когда была в таком состоянии.

Я облизнул губы, мой пристальный взгляд остановился на ней, как будто она была единственной вещью в комнате, на которую стоило смотреть.

— Давить тебя? — спросила я низким и хриплым голосом. — О, милая, ты даже не представляешь, как сильно я хочу сделать именно это.

Она вздохнула, ее глаза встретились с моими в противостоянии воли. Я мог сказать, что она хотела разозлиться на меня. Черт, я практически дал ей все основания разозлиться. Но было и что-то еще, что заставляло ее колебаться.

— У меня нет времени на это дерьмо, — сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Ну, я чертовски уверен, что знаю.

Моя рука инстинктивно метнулась вперед, схватив ее за запястье, чтобы остановить хваткой, которая была немного слишком крепкой, немного чересчур собственнической. Прикосновение ее кожи к моей вызвало трепет прямо у меня внутри.

Я повернул ее к себе, протянув другую руку, чтобы поддержать ее, когда она уперлась мне в грудь с силой, от которой мы оба хватали ртом воздух.

Черт, ей было так чертовски приятно прижиматься ко мне, как будто она принадлежала этому месту.

Я зарылся лицом в ее волосы, вдыхая сладкий аромат ее шампуня в сочетании со слабым привкусом сигарет.

— Не так быстро, малышка, — сказал я, мои слова были приглушены ее волосами.

Рыжая посмотрела на меня, ее глаза расширились от удивления и чего-то еще, чему я не мог дать точного названия. Но мне не нужно было давать этому название, чтобы понять, что оно подействовало на меня тверже скалы.

— Какого черта, Бродяга? — пробормотала она, ее горячее дыхание касалось моей кожи.

Ее глаза встретились с моими, темные и бурные, как ураган, готовый разнести все в клочья.

Я, не теряя ни секунды, развернул ее так, что ее спина прижалась к холодной металлической стене. Я наклонился ближе, запах ее духов затуманил мои чувства, когда я прошептал ей в губы: —

Ты сводишь меня с ума, Рыжая.

И, черт возьми, если бы это не было гребаной правдой.

Ее руки скользнули к моей груди, пальцы впились в ткань моей рубашки, как будто ей нужно было за что-то ухватиться. И трахните меня сбоку, если я не хочу быть этим чем-то, единственным, за что она могла держаться в мире, превратившемся в дерьмо.

— Ты сам не похож на гуляку в парке, Бродяга, — парировала она, и в ее голосе прозвучало что-то подозрительно похожее на привязанность, как бы сильно она ни пыталась это скрыть.

Затем она попыталась оттолкнуть меня, ее руки уперлись мне в грудь с неожиданной силой для кого-то такого маленького. Но, черт возьми, если бы я собирался так легко позволить ей ускользнуть у меня из рук.

Я схватил ее запястья одной рукой, прижимая их над ее головой, ее кожа горела под моими кончиками пальцев, когда она извивалась подо мной. Выражение шока на ее лице только заставило меня ухмыльнуться.

— Хорошая попытка, милая, — сказал я, наклоняясь ближе, так что наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

Ноздри Рыжей раздувались, ее грудь вздымалась от усилий вырваться из моих объятий.

— Это, — выплюнула она, указывая головой между нами, — больше не повторится. Это было всего один раз, Бродяга. Не бери в голову никаких идей.

Я крепче сжал ее руки, наслаждаясь тем, как отреагировало ее тело, несмотря на ее слова.

— О, у меня куча гребаных идей, — прошептал я ей на ухо.

Она издала разочарованный рык, ее борьба становилась все более неистовой, когда она предприняла еще одну попытку вырваться. Но я держался твердо, мои пальцы впились в ее кожу ровно настолько, чтобы дать ей понять, что я не валяю дурака.

— Ты думаешь, что можешь просто поступать со мной по-своему? — спросила она, ее дыхание вырывалось короткими сердитыми вздохами.

Я позволяю своим губам пройтись по ее подбородку, оставляя обжигающую линию тепла.

— Я не думаю. Я знаю, — я, мои губы были в опасной близости от ее губ. — И ты будешь наслаждаться каждой секундой этого.

Ее борьба, казалось, только усилилась от моих слов, волосы развевались вокруг ее лица, как торнадо.

— Отпусти меня! — выплюнула она, ее слова были подобны кинжалам, нацеленным прямо мне в сердце.

Я усмехнулся, звук был грубым и гортанным в пустом коридоре.

— Твое сопротивление восхитительно, малышка, — подстрекал я, прижимаясь к ней еще ближе. — Но в конечном счете бесполезно.

Она сопротивлялась мне еще мгновение, но я почувствовал перемену, ее тело подчинилось моему, как и должно было быть всегда.

Она вела проигранную битву и знала это. Но будь я проклят, если она не вела адскую борьбу.

К черту это. Я больше не мог сопротивляться.

— Иди сюда.

Я прижался губами к ее губам, проглотив ее вздох удивления, когда углубил поцелуй с голодом, граничащим с чертовым отчаянием. Она застонала в ответ на поцелуй, издав низкий, страстный звук, от которого у меня по спине пробежала дрожь и мой член запульсировал сильнее, чем я думал, это возможно.

У нее был вкус греха и спасения в одном флаконе, и каждый нерв в моем теле загорелся, как рождественская елка. Мои руки скользнули вниз по ее рукам, запутались в волосах, притягивая ее ближе, как будто я никогда не мог насытиться ею — тем, какой она была на вкус, тем, как она прижималась ко мне, тем, как она стонала мне в рот, пока я поглощал ее, как умирающий с голоду мужчина.

И она ответила мне взаимностью, поцелуй за гребаным поцелуем, ее горячие и голодные губы прижались к моим, ее ногти впились в мою спину, как будто она пыталась заклеймить меня как своего.

Я застонал в нее, пробуя на вкус каждый дюйм ее тела, как будто она была самым сладким существом, которое я когда-либо знал. Я прикусил ее нижнюю губу, вызвав у нее стон удовольствия, прежде чем углубить поцелуй еще больше, теряя себя в ее вкусе. Мой язык исследовал каждую щелочку ее рта, пока я впитывал ее, как будто это была моя последняя трапеза.

Я проложил дорожку поцелуев вниз по ее шее, чувствуя, как учащается ее пульс под моими губами, когда я покусывал и посасывал ее кожу. Она выгнулась мне навстречу, тихий стон сорвался с ее губ, когда я нашел это сладкое местечко чуть ниже ее уха.

Я был гребаным животным в период течки.