Я закипел, мои зубы сжались так сильно, что я была уверен, что сломаю несколько.

— Хорошо, — прорычал я сквозь стиснутые зубы.

Рыжая испустила вздох облегчения, который мог бы потушить пожар, и пренебрежительным взмахом руки капитан подал сигнал к окончанию собрания. Когда мы выходили из офиса, я услышал, как он пробормотал что-то о соблюдении приличий"

Да, точно.

Выйдя в коридор, я попытался стряхнуть напряжение, сделать глубокий вдох.

— Что ж, это было весело, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку.

Смысл был в том, чтобы быть игривым, но, черт возьми, если раньше Рыжая метала кинжалы глазами, то теперь ее взгляд был на десятом уровне.

— Да, это был взрыв, — сказала она ровным, побежденным голосом. Мне захотелось врезать по чему-нибудь еще сильнее. Все же это лучше, чем тишина.

Но, конечно, доктор Придурок просто не мог ничего пустить на самотек, не будучи при этом колоссальным придурком. Он усмехнулся, закатив глаза, как будто был каким-то высокомерным куском дерьма.

— О да, настоящая бочка смеха, тренируюсь с тобой, — насмехался он.

Я почувствовал, как моя кровь закипела так сильно, что было удивительно, как она не вырвалась из меня. Не говоря больше ни слова, я бросился вперед, мой кулак врезался в его самодовольную физиономию прежде, чем он успел среагировать. Кровь хлынула у него из носа, как из гребаного крана, и он отшатнулся, ругаясь и пытаясь сориентироваться.

— Хочешь посмотреть, на что я способен, ты, гребаный кусок дерьма?

Рыжая ахнула, выглядя так, словно вот-вот растает на полу, и это было отстойно, потому что на самом деле мне было немного жаль ее из-за того, что она все время была привязана к своему бывшему. Но доктор Придурок только ухмыльнулся и решил снова открыть рот.

— Разве ты не комик? — Он усмехнулся, кровь, струящаяся по его лицу, казалось, только подпитывала его высокомерие. — Что ты собираешься делать, крутой парень? — Он продолжил, самодовольная ухмылка застыла на его лице, как приклеенная. — Закатишь истерику, как маленькая сучка?

И вот так мы вернулись к исходной точке, не имея никакого реального решения в поле зрения.

Я практически ощущал вкус жажды крови у себя на языке, непреодолимое желание втоптать это жалкое подобие мужчины в землю.

— О, у тебя есть шутки? Давай посмотрим, насколько ты смешной, когда находишься на глубине шести футов, — выплюнул я.

— О, страшно, — передразнил он, вытирая кровь с разбитой губы.

Вот и все.

На этот раз я не стал утруждать себя словами. Вместо этого я снова бросился вперед, нацелив кулак прямо ему в живот. Он застонал, согнувшись пополам от боли, но быстро пришел в себя и нанес мне сильный удар кулаком в голову.

Я легко уклонился, адреналин бурлил во мне. Это? Это было то дерьмо, ради которого я жил. Грубое, первобытное насилие.

Возможно, он и сопротивлялся, но это было все равно что наблюдать за чертовой чихуахуа, пытающейся завалить бешеного питбуля. Жалко.

Кровь была повсюду — на стенах, на полу, размазалась по костяшкам пальцев. Но я не останавливался. Не мог остановиться. По крайней мере, до тех пор, пока он не оказался на земле, превратившись в кровавое месиво.

— Пошел ты, — выплюнул я, возвышаясь над ним, как завоеватель.

Он застонал, пытаясь подняться. Мой ботинок нащупал его ребра, толкая обратно на место.

— Бродяга, стой! — Голос Рыжей прорвался сквозь хаос, но я едва уловил его.

Удары продолжали сыпаться. Кулак за кулаком, я бил его в лицо, в живот, куда угодно, черт возьми, я хотел. И это было приятно. Так чертовски хорошо.

Время расплылось. Это были секунды? Минуты? Часы? Я, блядь, не знал. Все, что я видел, было красным. Все, что я почувствовал, — это приятный хруст костей и плоти, прогибающихся под моими кулаками.

И тут внезапно рядом оказалась Рыжая, ее руки легли мне на плечи, она трясла меня. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса.

— Бродяга, какого черта? — прошептала она, ее голос был едва слышен из-за звона в моих ушах.

Затем, внезапно, все закончилось. Он лежал на земле окровавленным изломанным месивом, скуля, как жалкий червяк, которым он и был.

Я отмахнулся от нее, мои челюсти сжались так сильно, что стало больно.

— Я позаботился о твоей гребаной проблеме, — прорычал я, мои слова были пропитаны горечью.

Она бросила на меня взгляд, который мог заморозить ад.

— Ты называешь это заботой об этом? — огрызнулась она, указывая на окровавленное, изломанное тело своего бывшего.

Я рассмеялся горьким, холодным лаем, за которым не было никакого юмора.

— Не за что.

Но вместо того, чтобы направить весь свой гнев на мудака, который превратил ее жизнь в ад, она обратила это дерьмо на меня.

— Пошел ты, Бродяга.

Я приподнял бровь, ошеломленный ядом в ее голосе.

— О, теперь ты разозлилась? — Я усмехнулся, чувствуя, как горечь перерастает в полномасштабную ярость.

Ее глаза сверкали, практически горели огнем, и весь этот гнев был направлен прямо на меня.

— Насилие — это не выход, — выплюнула она, и ее голос эхом разнесся по пустому коридору.

Расплавленный гнев в моей груди поднялся еще выше.

Она ни хрена не поняла.

— О, и какого хрена ты хочешь, чтобы я сделал, а? — Рявкнул я, сжимая кулаки по бокам. — Сидеть сложа руки и позволять этому куску дерьма ходить по тебе?

Она подошла ближе, ее глаза впились в мои.

— Нет, ты идиот, — прошипела она, сверля меня взглядом. — Я ожидала, что ты будешь лучше этого.

Лучше, чем это.

Лучше, чем защищать ее? Лучше, чем поставить этого мудака на место? Я не мог поверить в то, что слышал. После всего, что он с ней сделал, после всего ада, через который он заставил ее пройти, у нее еще хватает наглости жалеть его?

Когда она попыталась помочь ему подняться, я оттолкнул ее.

— Не надо, — прорычал я низким гортанным рычанием. — Не смей, черт возьми.

Она ни хрена не сказала, просто посмотрела на меня — этими гребаными глазами, полными разочарования, полными боли. Как будто это я причинил ей боль, как будто я был здешним монстром.

— Нет, — выплюнул я, моя грудь вздымалась от усилий сдержать желание ударить его снова. — Он не заслуживает твоей помощи.

Но она не сдавалась. Ее голос смягчился, ее обливающееся кровью сердце сжалось.

— Он ранен, ему нужно...

Слезы навернулись у нее на глаза, и на долю секунды я почти сдался. Почти. Но потом я вспомнил боль в ее голосе, страх в ее глазах каждый раз, когда она говорила о нем.

— Нет, — сказала я смертельным шепотом. — Ты не можешь этого делать. Ты не должна продолжать испытывать к нему жалость.

С этими словами я сильно оттолкнул ее. Она отшатнулась, прижавшись к стене, ее глаза расширились от шока и боли.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми.

Отвращение. Презрение. Как будто само мое существование было оскорблением ее тонких чувств. Как будто я был проблемой. Как будто я был гребаным монстром во всем этом.

Здесь я не был врагом.

Я стиснул зубы, чувствуя вкус крови во рту из-за того, что в безумии прикусил губу. Как, черт возьми, она могла все еще защищать его? После всего, что он ей сделал?

— Вы оба заслуживаете друг друга, — пробормотал я, слова жгли мне горло. На вкус они были дерьмовыми, но я не шутил.

Я повернулся к ней спиной, больше не мог даже смотреть на нее. Я ушел, оставив их там, его, скрючившегося на полу, и ее, стоящую после его дерьма. Пусть она разбирается с последствиями.

С меня хватит. Покончено с ним, покончено с ней, покончено со всей этой долбаной ситуацией.

Я не мог поверить в ее гребаный комплекс героя. Всегда играла спасительницу для тех, кто причинял ей боль больше всего. Ублюдки, которые обращались с ней как с дерьмом, которые оставили ее разбитой и истекающей кровью. И вот она была здесь, со своим кровоточащим сердцем, пытаясь сшить их обратно, как какая-нибудь гребаная святая.