Каким-то образом я высвободил одну руку и потянулся к его лицу, царапая когтями, как бешеная собака, но ублюдок был чертовски силен. Мои ногти едва оцарапали его, прежде чем он снова опустил мою руку, прижимая меня к земле, как слабый кусок дерьма, которым он всегда меня называл.

Его хватка усилилась. Я почувствовал, как у меня перехватило горло, как будто трахея сдавилась под давлением. Мои легкие кричали, отчаянно нуждаясь в воздухе, но это, блядь, не имело значения. Все мое тело начало обмякать, руки отяжелели, как мертвый груз. Я ничего не слышал, кроме слабого звона в ушах.

Я покончил с этим дерьмом. Он мог по-своему «по-мужски» обращаться со мной, но я не собирался облегчать ему задачу.

Я наслаждался ощущением, что вывожу его из себя и заставляю сойти с ума. Это был единственный способ отомстить ему за все те разы, когда он причинял мне боль.

И это стоило каждой гребаной секунды.

К черту моего старика и его извращенные представления о мужественности.

Это было не в первый раз, и я знал, что не в последний. Но каждый раз, когда он пытался сбить меня с ног, я клялся, что однажды навсегда выберусь из этой чертовой дыры. Я бы показал ему, что такое настоящий мужчина, даже если бы это было последнее, что я сделал.

Затем весь мой мир сузился до жгучей боли в горле, пока, наконец, не

— Бродяга...

Я услышал слабый голос, едва слышный шепот, дразнящий меня из глубин бездны.

Воспоминание, чувство, гребаный кошмар.

Я напряг слух, пытаясь расслышать сквозь звук собственного прерывистого дыхания, но все, что я мог почувствовать, это удушающую хватку руки моего отца на моей шее, повергающую меня в слепую панику.

— Бродяга, я не могу дышать...

А потом эта гребаная боль. Она началась в моей груди, острая, колющая агония, которая распространилась по моим конечностям. Я чувствовал, что меня разрывают на части изнутри, как будто из меня вырывают кишки и скармливают мне по кускам.

Мне хотелось закричать, позвать на помощь, но я не мог. Я не мог дышать, не мог двигаться, не мог делать ничего, кроме как чувствовать боль.

Я резко открыл глаза, туман рассеялся, оставив меня дезориентированным и покрытым холодным потом. Комната была погружена в темноту, и мое сердце бешено колотилось в груди, пока я пытался разобраться в окружающем мире.

Черт, на чем я остановился?

Я потер глаза, пытаясь сосредоточиться. Моя голова раскалывалась с удвоенной силой, как будто по ней били ломом, пульсируя с каждым ударом моего сердца. Я застонал, пытаясь собрать воедино то, что, черт возьми, только что произошло.

И тут я увидел ее.

Рыжая выглядела так, словно увидела гребаного Мрачного Жнеца, ее тело напряглось от страха. У меня перехватило дыхание, когда я увидел красные отметины на ее шее. Они были темными и воспаленными, выделяясь на ее бледной коже, как неоновая вывеска.

Я душил ее во сне.

Я с трудом поднялся на ноги, мои ноги подкашивались подо мной, и, спотыкаясь, направился к ней.

— Рыжая, блядь, — прохрипел я, мой разум все еще был затуманен кошмаром. — Я... мне чертовски жаль. Я не хотел...

Но слова казались пустыми, неубедительными, потому что действия говорили громче извинений.

И мои действия кричали о чудовищности.

Должно быть, я напугал ее до смерти.

Рыжая отпрянула от меня, в ее глазах был неподдельный страх.

— Не прикасайся ко мне! — прошипела она, потирая шею.

Мое сердце ушло в пятки.

Она отодвинулась от меня так быстро, как только могла, ее тело прижалось к стене, как будто она пыталась раствориться в ней. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, дыхание учащенным и неглубоким.

— Извини, — сказал я, делая шаг назад, чувствуя себя последним куском дерьма на земле.

Осознание того, что я натворил, обрушилось на меня, как разъяренный бык, ударив в грудь с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я никогда не хотел этого, но это не имело значения. Ущерб был нанесен, и я превратился именно в то, что ненавидел больше всего. Я был ничем не лучше своего старика.

Совсем как он. Гребаный монстр.

Рыжая глубоко вздохнула, ее грудь вздымалась так, словно она только что пробежала милю. Она отодвинулась еще дальше, бросив взгляд на дверь, как будто не могла находиться рядом со мной.

— Скажи что-нибудь. Что угодно, — взмолился я напряженным голосом, мое лицо вытянулось, пока я ждал ее ответа.

Но ее разум, казалось, был за миллион миль отсюда, за целый мир, за гребаную вселенную.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она тихим, дрожащим голосом.

— Мне нужно знать, что с тобой все в порядке, — ответил я, окидывая ее взглядом в поисках любых признаков повреждений, которые я мог причинить. — Что я не причинил тебе слишком большой боли.

Я взглянул на нее, на ее тело, одетое только в мою футболку, и, черт возьми, она выглядела чертовски сексуально. То, как ее тело реагировало на мое, то, как она дрожала от удовольствия, было чертовски невероятно.

Я все еще чувствовал ее запах на себе.

Но теперь то же самое тело дрожало совсем по другой причине, и все это было из-за меня. Я видел страх в ее глазах, то, как она смотрела на дверь, как будто это было ее единственное спасение.

Трахни меня. Я ненавидел себя за это.

— Я не пострадала, — сказала она, указывая на разбитые останки на полу, — потому что я ударила тебя лампой.

В голове у меня стучало, как в барабане, и я чувствовал, как теплая липкая жидкость стекает по виску. Я посмотрел вниз и встретился взглядом с зазубренными осколками лампы, мой разум, наконец, собрал все это воедино — вот откуда исходила моя боль.

Ну, блядь, лампе досталось за компанию.

— Бродяга, тебе нужна помощь, — заявила Рыжая, как будто читала по сценарию. — Это ненормально.

Я не хотел этого слышать. Я был зол и смущен. Она просто смотрела на меня полными жалости глазами, как будто я был каким-то благотворителем, и я не мог этого вынести.

О, черт возьми, нет, милая. Мы не будем этого делать.

Я чувствовал себя слабым. Я чувствовал себя беззащитным. И я ненавидел это.

Я бросился к бару со спиртным, рывком распахнул дверцу и схватил бутылку виски. Я налил себе полный стакан, наплевав, что часть выплеснулась через край и запачкала стойку.

— Я недостаточно пьян для этого дерьма, — сказал я, делая глоток.

— Это ведь не в первый раз, не так ли? — Позади меня раздался голос Рыжей. — Когда это началось?

Я развернулся к ней лицом, мои пальцы крепче сжали бокал.

— Когда что началось? Мое пьянство? Или мое нежелание слушать твое чертово нытье? — Я выплюнул.

— Я просто пытаюсь помочь, — мягко сказала она, дотрагиваясь до моей руки.

Я отпрянул, не позволяя ей приблизиться. Я ни за что на свете не позволю ей увидеть беспорядок внутри меня. Черт, я даже не мог смотреть на нее.

Итак, я вернулся к бару, налил себе еще стакан виски и выпил его залпом, чувствуя, как тепло разливается по моему телу, как уютное одеяло.

Я знал, что веду себя как мудак, но ничего не мог с собой поделать. Я был зол и сбит с толку, и я не знал, что делать.

— У меня все под контролем, — усмехнулся я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Да, точно.

Рыжая покачала головой. Она стояла и смотрела на меня, словно ожидая, что я сломаюсь.

— Ты никого не обманешь, Бродяга, — взмолилась она, ее голос действовал мне на нервы. — Даже себя.

Я усмехнулся, издав короткий смешок носом, как какой-нибудь больной бык. То, как она это сказала, как будто я был каким-то жалким неудачником, который не мог разобраться во всем самостоятельно, заставило мою кровь закипеть быстрее, чем разъяренную гремучую змею.

— Мы что, на гребаном сеансе психотерапии?