Я не винил парня. На моем месте я бы тоже не хотел родиться в этом дерьмовом месте, особенно в разгар чертовой войны, в заброшенном здании, где вместо детского сада — полуголодные беженцы, жмущиеся по углам, как крысы. Кто бы этого хотел? Кто бы добровольно выбрался в такую жизнь?

— Нам нужно изменить положение ребенка, — сказала Рыжая, справившись с ситуацией как настоящий чемпион.

Она перешла к активным действиям, запустив руку внутрь женщины, ее руки были покрыты кровью и телесными жидкостями. Она вошла внутрь, схватив этот скользкий маленький член, крутя и дергая с силой, от которой у меня скрутило живот.

— Мне нужны твои руки, — попросила она напряженным от беспокойства голосом. — Помоги мне надавить на живот матери.

Я наклонился ближе, мой взгляд зациклился на ужасном зрелище. Кровь смешалась с околоплодными водами, создавая гребаное месиво, которое, казалось, не поддавалось описанию. Я видел напряжение на лице женщины, капли пота катились по ее лбу, пока она боролась с болью.

Я протянул руку вниз, нащупав теплое, скользкое месиво из крови и тканей. С силой схватившись, я надавил, пытаясь вытащить головку ребенка из этого узкого места.

Рыжая сделала то же самое, и нам обоим удалось изменить положение ребенка, переместив его в более удобное положение. Затем ее голос прорезал воздух, как бензопила, приказывая женщине тужиться. И она сделала рывок, ее лицо исказилось в агонии, а тело напрягалось с каждым усилием.

Еще один рывок, и, возможно, я наконец-то смогу нормально выдохнуть.

Я вздохнул с облегчением, думая, что мы вне подозрений. Но затем, словно в жестокой гребаной шутке, пуповина туго обвилась вокруг шеи ребенка, его маленькое личико стало фиолетовым от давления. Паника захлестнула меня, когда я понял, что у нас нет никаких медицинских инструментов, чтобы перерезать эту пуповину.

— Черт, у нас нет ни ножниц, ни зажимов, — сказала она, поворачиваясь ко мне.

Пока мы с Рыжей ломали голову в поисках решения, крики матери достигли нового уровня истерии. Сейчас она была на грани родов, и ее боль достигла апогея. У нас нет ничего, чтобы перерезать пуповину, а время поджимало.

Ее голос выдавал беспокойство, пока она лихорадочно искала решение..

— Думай, думай, думай...

А затем ее взгляд остановился на мне, и в ее глазах появился проблеск надежды. — Бродяга, твой перочинный нож! — потребовала она.

Я полез в карман, достал маленькое лезвие и бросил его ей. Она выхватила перочинный нож из моей руки, ее пальцы дрожали, когда она поднесла его к нежной шейке ребенка.

Осторожно, как будто это был ее последний гребаный выход, она перерезала пуповину, освобождая ребенка от того, что могло стать смертным приговором. А затем, с приливом крови и жидкостей, ребенок выскользнул, его крошечное тельце было покрыто кровавым, скользким месивом.

Маленькое существо ахнуло, его личико из болезненно-синего стало чем-то похожим на человеческое.

Но кровотечение у его матери не останавливалось. Это было плохо — черт возьми, действительно плохо. Кровь продолжала течь из ее разорванной пизды, как гребаная река. Господи Иисусе, мы были близки к тому, чтобы потерять ее.

Я схватил все, что смог найти — полотенца, оторванные куски ткани, пыльные, но на вид достаточно чистые, на данный момент все, что угодно, — и прижал их к кровоточащему влагалищу женщины, пытаясь остановить кровотечение.

Но кровь продолжала литься.

— Она истекает кровью, как гребаный водопад, — проворчал я, наблюдая, как ее кровь продолжает течь свободно и без каких-либо признаков замедления.

Лицо Рыжей побледнело, она перевела взгляд на женщину. Не теряя ни секунды, она передала новорожденного мальчика одному из ближайших беженцев, убедившись, что маленький засранец в безопасности.

Я предположил, что это был отец, хотя на данный момент, черт его знает.

— Позаботься о нем, — сказала она, протягивая окровавленную вещицу, как будто она была сделана из стекла.

Парень, едва сдерживаясь, кивнул и прижал ребенка к груди. Его взгляд метался между окровавленным полом и женщиной, которую он обрюхатил, бледной и потной, как будто смерть стучалась в дверь.

Он знал, как и мы, — это была русская рулетка, и шансы его женщины были невелики.

Рыжая присела на корточки рядом с мамой, которая издала слабый стон, ее глаза трепетали, когда она едва приходила в сознание.

— Останься со мной, Фарида! — крикнула она срывающимся голосом, пытаясь удержать женщину в сознании. — Мы тебя не отпустим.

Но, черт возьми, она была уже на полпути к цели.

Мы боролись против времени, против биологии, вопреки всему. Рыжая пыталась извлечь плаценту, но все было покрыто красным, ее руки соскальзывали. Я знал достаточно, чтобы понимать, что весь беспорядок внутри нее должен был выйти наружу, весь до последней частички, иначе она заразилась бы или того хуже. Но кровь продолжала течь, изливаясь густыми волнами, из-за чего крики ребенка казались тихими.

— Раздвинь ей ноги, — приказала Рыжая, не терпящая неповиновения. — Мне нужно остановить кровотечение.

Я беспрекословно подчинился ее команде. Я опустился на колени, стараясь держать себя в руках. В этот момент я не слишком беспокоился о том, чтобы быть нежным, поэтому просто просунул руки внутрь и раздвинул ноги женщины-беженки, обнажая ее опустошенное лоно, как будто это был всего лишь еще один вечер вторника.

Ее плоть была разорвана и окровавлена, внутренняя поверхность бедер была скользкой от крови. Я мог видеть свежую, зияющую рану там, где было разорвано ее влагалище.

Какое чудесное время — быть живым.

Рыжая расположилась между этими раздвинутыми ногами, ее руки были покрыты кровью, когда она массировала матку женщины и надавливала в отчаянной попытке остановить поток.

Но как бы сильно она ни массировала, кровотечение, казалось, не останавливалось. Глаза женщины закатились, и она потеряла сознание, ее тело обмякло в моих объятиях.

Рыжая снова надавила, ее пальцы впились в плоть женщины, как ножи в мясо.

После того, что казалось гребаной вечностью, ее усилия окупились. Кровотечение начало замедляться, но этого было недостаточно. Пульс цыпочки оставался чертовски слабым.

— Она выживет? — Спросил я, мои слова были резкими и прямыми.

От мысли, что эта сука умрет, у меня по спине пробежал холодок. Если она сдастся, тем другим беженцам, возможно, будет наплевать на то, что они выведут нас из этого города.

Рыжей потребовалось мгновение, чтобы перевести дыхание, прежде чем ответить.

— Я сделала все, что могла, Бродяга. Остальное зависит от нее, — сказала она, ее голос был тяжелым от поражения.

Я почувствовал, как у меня внутри все сжалось, когда я уставился на нее — покрытую кровью и потом, едва держащую себя в руках. Ее тело сотрясала дрожь, плечи поникли от тяжести того ада, через который мы прошли.

Она заметила бутылку воды рядом с лежащей без сознания женщиной и подползла к ней. Она откупорила его, вылила воду на свои окровавленные руки, оттирая их так, словно пыталась смыть все то дерьмовое дерьмо, которое мы только что видели.

Я оглядел комнату. Другие беженцы просто стояли там, не сводя глаз с происходящего, ожидая, что произойдет какое-нибудь чудо. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был плач ребенка. Они молились, чтобы она выкарабкалась, чтобы эта женщина не умерла прямо у них на глазах. Если бы она не выкарабкалась, нам было бы намного хуже.

Но сейчас я отогнал эти мысли в сторону. Приоритетом было выбраться из этого города, и если выживание этой сучки означало обеспечение нашего побега, то именно на этом я и сосредоточусь.

Женщина-беженка то приходила в сознание, то теряла его, поскольку ее тело, ослабленное жестокими родами и большой кровопотерей, изо всех сил пыталось удержаться.

Рыжая надрывалась, пытаясь сохранить ей жизнь, обтирала ее влажными полотенцами, чтобы сбить температуру, давала ей глотки воды, как будто это могло что-то изменить.