— Ты всегда знаешь, как найти выход, не так ли?

Я ухмыльнулся, впиваясь зубами в один из украденных фруктов. Сок стекал у меня по подбородку, но мне было наплевать на манеры.

— Я человек многих талантов, — заявил я, гордость переполняла мою грудь.

Мы ели как животные, наши глотки жадно проглатывали каждый кусочек, как будто это был эликсир жизни. На вкус это был оргазм, спасение в чистом виде.

— Может, ты и мудак, но ты чертовски уверен, что знаешь, как найти что-нибудь вкусненькое, — сказала Рыжая между укусами, наконец выдавив улыбку.

Я кивнул ей, мой рот был слишком набит, чтобы ответить. Мы сидели в том грязном переулке, смакуя каждый кусочек, позволяя вкусу свободы задержаться на наших языках. На краткий миг мы забыли об опасности, подстерегающей за углом. Мы забыли о запутанном мире, в котором жили.

Рыжая продолжала молчать. Я видел муку в ее глазах, тяжесть мира давила на ее хрупкие плечи. Я не хотел беспокоиться, не хотел никого впускать. Я привык быть волком-одиночкой, призраком, который никого не подпускает слишком близко. Но было в ней что-то такое, что заставляло меня хотеть нарушить свои собственные принципы.

Я, блять, не мог игнорировать ее мучения больше.

— Что тебя беспокоит? — Спросил я, мой голос был холоднее, чем в холодильнике.

Рыжая избегала моего взгляда, уставившись в землю, как будто там были ответы на все вопросы. Типично. Но затем произошло нечто, что шло вразрез со всеми моими инстинктами. Я протянул руку, большим пальцем приподняв ее подбородок, заставляя посмотреть на меня. Небольшое движение, но оно оказалось тяжелее, чем я, черт возьми, ожидал.

— Посмотри на меня, Рыжая, — сказала я, мой голос был на удивление нежным по сравнению с обычным резким тоном, который вывел меня из себя. — Мне нужно знать, что творится у тебя в голове.

И трахните меня сбоку, если это прикосновение не заставило меня что-нибудь почувствовать. Это было похоже на электрический разряд, пробежавший по моим венам и воспламенивший нервы. Ее кожа была слишком мягкой, слишком уязвимой, и это глубоко затронуло ту часть меня, которой все еще было не наплевать.

Я ненавидел это. Ненавидел то, что в ее глазах было что-то хрупкое, что заставляло меня чувствовать... нечто.

Я не хотел обращать внимания, но это было так. Она проникла в мою голову, и это съедало меня заживо.

— Мне страшно, Бродяга, — наконец призналась она дрожащим голосом. — Я прибыла в Афганистан четыре месяца назад в качестве врача-ординатора. Я хотела что-то изменить, помочь нуждающимся. Но это место... это кошмар. Страдания, насилие, это подавляет. Я не знаю, смогу ли я с этим справиться.

Ее слова поразили меня, как удар под дых. Она была здесь, пытаясь спасти жизни, а я был здесь, обрывая их, не моргнув глазом.

Она была всем, чем я не был.

Я быстро отдернул руку, моя челюсть сжалась от разочарования. Этого дерьма не должно было случиться. Я не должен был ничего чувствовать к ней. Но так оно и было, в моей груди назревала буря.

Мой взгляд упал на синяки на ее запястье, те, что казались слишком преднамеренными, чтобы быть случайными. Сомнение закралось в мой разум, как чума, заражая каждую клеточку моего существа.

Они не выглядели случайными.

— Почему ты покинула медицинский лагерь? — Я не мог не спросить ее снова.

Прежде чем она успела ответить, леденящий кровь крик пронзил воздух, разорвав тишину подобно пуле. Наши головы повернулись к источнику звука, и мы оба вскочили на ноги.

— Держись позади меня, — прошептал я ей, не отрывая взгляда от того места, откуда доносился звук.

Мы пошли на звук, наши ботинки хрустели по пыльной земле. Мы завернули за угол и обнаружили заброшенное здание с осыпающимися стенами, покрытыми граффити. Через разбитое окно мы заглянули внутрь, и то, что мы увидели, не было талибаном.

Это была кучка беженцев, избитых и грязных, выглядевших так, словно жизнь обошла их стороной. Среди них была беременная женщина, которая хваталась за свой раздутый живот, едва удерживая его вместе.

— Иисус, блядь, Христос, — пробормотал я себе под нос, осознавая ужасную ситуацию.

Рыжая со своей ухмылкой «Я-собираюсь-спасти-мир», сказала:

— Мне насрать, что ты говоришь, негодяй. Мы собираемся помочь им.

Я почувствовал, как закипает моя кровь, мои собственные демоны шепчут мне на ухо.

— Мы подвергнем себя риску, — возразил я, моя забота о ее безопасности пересиливала любое чувство сострадания.

Это дерьмо было опасным, и я не хотел подвергать ее или себя ненужному риску. Но Рыжая, эта безжалостная заноза в моей заднице, стояла на своем.

— Неужели мы просто позволим этой бедной женщине страдать и, возможно, умереть при родах? — спросила она хриплым от эмоций голосом.

Невероятно.

Я схватил ее за плечо, моя хватка была твердой и повелительной, останавливая ее на полпути.

— Остановись! Ради всего святого, мы не можем спасти всех!

— Но мы можем, по крайней мере, попытаться! — настаивала она, отказываясь отступать.

Я посмотрел на нее, не уверенный, быть ли мне тронутым ее настойчивостью... или просто раздраженным ее упрямством. Я почувствовал тяжесть ее слов, боль в ее голосе. Она была права, и это вонзилось в мою душу, как кинжал.

Я вздохнул, моя внутренняя борьба разрывала меня на части, подрывая мой гребаный рассудок. Каждая спасенная нами жизнь означала, что мы рисковали своей. Мы уже по уши увязли в этом дерьме, и все, чего я хотел, это вернуться на свою базу, где это дерьмо хотя бы имело смысл, а опасность была более предсказуемой, чтобы я мог сосредоточиться на поисках крысы.

Но эта огненноволосая женщина сводила меня с ума. То, как она бросала вызов каждому моему инстинкту, нажимала на мои кнопки и все же каким-то образом умудрялась завести меня, вызывало бурю эмоций.

У меня от этого помутилось в голове, черт возьми. Я не хотел видеть, как гибнут ни в чем не повинные люди, но я также не хотел терять свою собственную жизнь в процессе. Ее одержимость спасением каждой последней души сильно противоречила моему инстинкту остаться в живых.

Я, блядь, не мог понять, почему она всем этим рисковала, почему чувствовала необходимость спасать каждого нуждающегося человека. Но потом это обрушилось на меня, как товарняк. Рыжая не могла спасти себя. Она тонула в собственном дерьме, и спасение других было единственным известным ей способом держать голову над водой.

Это было чертовски запутанно, но имело смысл. Я видел это в ее глазах, в том затравленном взгляде, который она носила как вторую кожу. Она несла каждую чертову жизнь, с которой наши пути пересекались, как будто это было ее личным бременем. Как бы сильно это меня ни бесило, я не мог отрицать, что испытывал некоторое уважение к ее неумолимому напору.

Черт, это одновременно приводило в бешенство и в некотором роде восхищало. И, сам того не желая, я понял ее так, что это чертовски удивило меня. Мы оба были повреждены, оба искали какое-то спасение в хаосе, в котором процветали.

Я раздраженно вздохнул, ослабляя хватку на ее плече. После секунды мысленной перебранки с самим собой я сдался.

— Хорошо, Рыжая, давай сделаем это. Но помни, если что-то пойдет не так, я без колебаний разорву мир на части, чтобы обезопасить тебя.

Рыжая издала легкий смешок и закатила глаза.

— Конечно, я буду иметь это в виду.

Пот, моча и отчаяние. Какой отличный коктейль для моих чувств. — Я никогда раньше этого не делал, — нарушил я молчание, пот стекал у меня по лбу.

Рыжая повернулась ко мне и посмотрела совершенно серьезно. — Я тоже, — ответила она, не сбавляя шага.

Я остановился как вкопанный, переваривая ее слова и уставившись на нее так, словно у нее выросла вторая голова, с открытым ртом, как у идиота. — Подожди, что? — Пробормотал я, у меня отвисла челюсть.