Роскошный, конечно, особняк. Но у директора концерна «Роза-мотор» тоже ничего себе домик, отец меня туда на Новогодье брал, и хорошенькие девушки там были, даже дочка баронессы Синеснежской — и не вёл же я себя как босяк в бальном зале…

И вдруг меня будто молния прошила. Как даст изнутри жаром! И ужасом! Ощущение чёткое: стою на мертвеце. На убитом. Аж шарахнулся — и что психанул-то, спрашивается? Паркет как паркет…

Но с языка само соскочило:

— Тут у вас что, убили кого-то?

И тут же подумал: сейчас и меня прибьют — и правы будут. Совсем не соображаю, что несу, окончательно сбрендил.

А они…

Рафка как завизжит! Восхищённо! И чмокнула меня в щёку. Думал, сейчас просто пеплом рассыплюсь. А Лекса волосы мне растрепала, рассмеялась.

— Да не смущайся, братец! Что уж теперь. Впечатление произвёл, хвалю.

А Рафка:

— Ну всё, ну я этой гадюке Унре теперь скажу пару нежных слов! Теперь-то она утрётся! — в полном восторге.

А я стою как дурак, ничего не могу понять, хоть убей — только трясёт меня и мерещатся кровавые пятна на паркете.

Лекса заметила, что я никак не очухаюсь, улыбнулась и сказала ласково:

— Ну что ты так беспокоишься, убили и убили. Домик-то с историей, ему уже больше трёхсот лет. Это ещё в Весеннюю войну тут предок поцапался с каким-то и на поединке его заколол. Не обращай внимания, тут уже давным-давно всё вычищено, духи ушли, куда им положено, только эти пятна и остались. У тебя оккультное зрение шикарное, братишка. Я только сквозь звезду со взглядом в бездну вижу, да и то слабо, а Рафка даже с геометрией не видит.

И Рафка сказала:

— Сильный прямо Дар, да, Лекса? Братцы этой Унры — вообще щенки сравнительно, да?

А у меня в голове начали появляться какие-то проблески. Дар, значит — это проклятие моё. Не что-то другое, а именно это, проклятие, хвост и чутьё на мертвецов — всё вместе. И у Шельда, значит, тоже хвост и тоже Дар.

В смысле — Пёс тоже проклятый.

Апартаменты у меня теперь были — будьте-нате. Как у вельможи.

Книги я, прямо скажу, зря тащил — сёстры высмеяли. Они сказали, что библиотека замка — в пять раз больше нашей школьной. Разве что — ну вот «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге» любимая с детства, издание старенькое уже, картинки милые… Ещё то, где на оранжево-жёлтой солнечной обложке Эгвальд в обнимку с осликом, а друзья его в сторонке и улыбаются. Мамина книжка, просто память. И я её на столик у кровати положил. Не то чтобы перечитывать собирался, просто так легче себя чувствовал.

А учебники — явно ни к чему пёр. И уже думал, что начатый блокнот с эскизами — тоже зря, только душу царапать. Но девочки отобрали, стали рассматривать. Рафка просто восхитилась:

— Это ты так рисуешь? Лекс, смотри, лужа как настоящая прямо! В воде отражение!

Лекса хихикнула.

— Лужа хорошая, сорняки вот эти, с метёлочками — просто замечательные. Как настоящие. И паутина получилась вполне ничего. А что-нибудь нормальное ты рисуешь?

— А что нормальное?

Взглянула мечтательно.

— Красивое, — подтащила меня к окну. — Вот, смотри. Клён, руины… луна… Можешь так нарисовать?

И меня рассмешила.

— Я тебе нарисую. Даже пририсую луну, а то сейчас почти не видно.

Очень хорошие сестрички. Не злые, не ехидные, не вредничают. Меня сильно отпустило, я перестал думать обо всяких кошмарных вещах — о проклятии, о Даре, об аде и обо всём таком. У меня уже сделалось такое расположение духа, будто я в гости приехал.

Этот кошмар в школе, перекошенная физия законоучителя, когда он прямо шипел, а не говорил: «Проклятая тварь! Вот я так и думал, что у тебя адская смола вместо крови, паршивец!» — потом плачущая мама, Шельд в ярости — всё как-то на задний план отошло. Как будто не со мной было.

Я, наверное, долго не увижу маму… но зато я весь этот школьный гадючник больше никогда не увижу. Манора с его бандой, скажем. Они, правда, после того случая позапрошлой зимой отлупить меня не пытались, но суеты и гадостей от них было…

И я вдруг подумал, что Манор — или даже Одир, или ещё кто-нибудь из Маноровых прихлебателей — запросто могли стукнуть законоучителю, что у меня глаза светятся от злости. Вот он и подозревал… нет, жить бы мне точно не дали.

И таких весёлых спокойных девочек в нашем классе точно не было. Альса, положим, почти такая же красивая, как Лекса… но характер совсем другой. Всё-таки заметно обожает, когда из-за неё дерутся. «Мальчики, не надо» — а сама жадно смотрит, как на рыцарский турнир…

А тут ещё ко мне в кабинет — странно, но у меня теперь кабинет! — вошла кошка. Живая кошка! И прямо посеменила ко мне!

Такая славная! Чёрная, роскошная, с белым жабо, белой мордочкой и белыми носочками на чистых лапках — кисонька! Я присел её погладить, а она ещё и затарахтела, как крохотный моторчик, и принялась бодать мне руку шёлковой головой.

— Ты любишь кошек? — спросила Рафка.

— Очень, — сознался я. — Мне не позволяли взять в дом котёнка. Отец… ну это… отчим… говорит, что кошки живут между мирами и кормятся адом. Он их терпеть не может. Собаку бы разрешил, я бы с радостью, но собаки меня почему-то не любят…

— Твой отчим прав, хоть и гад, — сказала Лекса. — Кошки наши. А собаки — нет, собаки беленькие. Чем Дар сильнее, тем им неприятнее, ничего не поделаешь. Они даже меня не любят, меня такая моська забавная укусила…

А кошка залезла мне на колено и полезла выше, обниматься.

— Не наглей, Брошка! — хихикнула Рафка и хотела её снять, но я не дал.

Приятно было. Такая тёплая, пушистая, тарахтит… понюхала мои губы и нос, смешная… Мне так хотелось котёнка! Мама бы разрешила, но… отчим… Был у меня неприятный опыт: неси откуда взял — и много всего потом…

— А у нас четыре кошки, — сказала Рафка. — Мама их очень любит, а они любят отца. Теперь и тебя будут. Они Даром греются, негодяйки.

Я бы, наверное, до вечера с кошкой прообнимался, но нас позвали ужинать. И я вспомнил, что голодный ужасно. Я в школе ничего есть не смог, в глотку не лезло, а дома вместо обеда — Шельд… Поэтому обрадовался, просто и незатейливо.

А в столовой снова начал напрягаться.

Ужин у них был вроде праздничного. И прислуга неслышная и предупредительная, как тени: виртуозная работа, будто само собой накрывается и подаётся. Ну ясно: аристократы высокого полёта, принято лакеев не замечать.

И леди Лирма спросила о чём-то на совершенно непонятном языке. Смутила меня ужасно, я только плечами пожал. Какая-то уж совсем высшая знать, выше моего понимания.

— Вот видишь ли, Крыса, — сказал Шельд, — мальчик языка Прародины не знает. А древний язык Лугоземья?

Я опять чуть-чуть пожал плечами, думал — сгорю сейчас.

— Простите… ну, так… «не худо» мне ставили, но просто у нас учительница добрая. Там «посредственно» — и то много.

— Их древним языкам толком не учат, — сказал Шельд. — Простецам ни к чему. Оккультной геометрии не учат, даже что это такое — не объясняют. Всё гуманитарное идёт по сокращённой программе, история — урезанная, богословие — ещё и подправленное. Им разрешены только естественные науки, кроме алхимии — она тоже урезанная.

— Как же ему учиться? — спросила Лекса с заметным ужасом в голосе. — Не догонит же!

— Придётся догнать, — сказал Шельд. — Необходимо. Надеюсь, мозги ему ещё не успели окончательно загадить… мне нравится, как он общается.

— Прости, — горестно сказала леди Лирма. — Это я виновата. Ты был прав, а я была молодая, злая и ревнивая. Если бы вернуть время назад, я бы сама потребовала забрать ребёнка у этой девицы.

— Теперь поздно разбираться, кто прав, а кто виноват, — сказал Шельд. — Я ведь смотрел его медицинский формуляр. Эта продажная сволочь даже не заикнулась о возможном клейме: всё чудесно, всё прекрасно… нужно подкинуть идею Ургасу насчёт хорошей взбучки всему медицинскому контролю.

— Сейчас я думаю, что он прижился бы и без Дара, — заметила леди Лирма.