— Там зеркало, — сказал я. — Вот такое. Через него Лео приходил.

— Когда⁈ — поразился Шельд. — Когда вы успели?

— Не знаю… часа четыре было пополудни. Его позвал Оуэр, знаешь, из зеркала. Хранитель. Мы попросили.

Шельд дёрнулся — и выдохнул.

— Ребёнок, — сказал он устало, — ты чокнутый. Разве так можно? Ты прошёл по грани.

— Не волнуйся, — сказал я. — Он сказал, что всё мне разрешает.

Шельд в первый раз за всё время нашего знакомства волосы мне взлохматил. И улыбнулся еле заметно.

— Видимо, ты впрямь Богом дан. Не иначе как судьба тебя ведёт и хранит. Я всерьёз опасался, что сегодня нас с тобой грохнут обоих… но тебя ведёт, быть может, и меня выведет…

И я ему улыбнулся.

— Да, — сказал я. — Наверняка ведёт, — и продолжил, как можно тише: — Потом мы с Лео вместе отпустили дух принца Эскеля… мы с принцем случайно познакомились, ему очень плохо было. Больно и холодно. Но сейчас всё хорошо уже. По-моему, его забрали прямо на небеса.

По лицу Шельда тень прошла.

— Лучшее, что ты сделал пока. Я был уверен, что они всё же его упокоили… и удивительно, что ты его увидел. С тех пор, как королева Ноура чуть не родила раньше времени после спиритического сеанса, Лиловый Чертог считается закрытым от всех мёртвых…

— Я в подвале его увидел, — шепнул я. — Там везде пыль… и, наверное, защиты нет…

— Может быть, — сказал Шельд. — Хорошо. Хоть так… хорошо.

— Отец, — сказал я, — мне уезжать ужасно не хочется. А ты как же?

Шельда улыбнулся чуть заметнее обычного.

— Ты уедешь и развяжешь мне руки, — сказал он. — И будешь охранять этих несчастных ребят, принца и принцессу. А мы попробуем здесь немного разгрести… если выйдет. В любом случае, вам лучше быть подальше.

— А за мамой ты присмотришь? — спросил я. — И за Худенькой?

— За мамой — обещаю. Но второй особе, боюсь, не представлен.

— Так твоя кошка же! — удивился я. — Кошка Ласка, которая по твоим бумагам ходит. А то Орин, по-моему, вообще не любит кошек.

Шельд улыбался непривычно тепло, но у него внутри я ощущал какой-то кошмар, который не мог понять. Жар, боль, тоску… любовь, кажется…

— Да, и за кошкой. Всё будет хорошо, поверь. Иди, ребёнок. Если понадобится что-то передать — передам через Лео. Скоро увидимся.

Целый миг мне страшно хотелось его обнять на прощанье. Он за два дня столько сделал для меня… даже представить тяжело. И я ему доверял. И уже понял, что мне с ним общаться приятно, и я ему уже простил, что он ведьмак…

Потому что он ведьмак, а не упырь. Я теперь точно знаю разницу.

Но обнять я его не посмел. Подумал, это как-то… по-детски очень, малышовские нежности… а он и так меня ребёнком называет… А может, ему ещё и не понравится, что его обнимают — отчима просто раздражало.

Поэтому я просто сказал:

— Я верю. Удачи, отец. Можно тебе сказать «храни тебя Господь»?

— Ну… предположу, что от твоего благословения мне точно плохо не будет, — у Шельда опять сделался саркастический тон, а у меня немного отлегло от сердца. — Пусть Он хранит и тебя. Впрочем, будет, я полагаю. Ты же — Его подарок.

И он ушёл вниз, а я пошёл вверх.

Я шёл по дворцу с очень странным чувством.

Не успел освоиться в замке Шельда — и вот… условно, но у меня новое жилище. Королевский дворец… рехнуться можно. И тут я проживу два дня — и на курорт, а что там — одному Богу ведомо… другое какое-то жильё, на всю зиму… никогда раньше меня так не мотало. Жил в нашей квартире на улице Святого Иля — и всё. Только три раза летом мы с мамой и отчимом гостили в усадьбе у Дэирса, он отчима приглашал, а один раз я уезжал в Приют Благочестивой Молодёжи, от школы и клира. Что в своём роде неплохо, но это ж не то… и мне всегда было очень сложно доверять людям.

А так раскрываться, как с августейшими, мне с ровесниками никогда не случалось вообще. Начиналось для меня что-то совершенно новое.

И вот, например, мне тоже сильно больше нравился второй этаж, мрачные Бриановы покои. Я туда поднялся — и просто сразу на душе похорошело. Я пошёл к лестнице, что вела в каморку Алвина. Думал, что высочества могут и задержаться малость, может, король им захочет что-то сказать… поэтому особенно не торопился.

Бриан обожал всякое мрачное железо. Дверные проёмы тут охраняли очень древние доспехи, шлемы в виде черепов или каких-то жутких звериных морд, гербы забытых домов, вытравленные на потускневшем металле… Дом Пламенеющего Заката… дом Кровавых Ручьёв, ничего себе…

И вдруг я услышал, как где-то в глубине покоев Бриана скулит щенок. Во всяком случае, первая мысль была такая.

Я тут же вспомнил, как высочества рассказывали о собаках, которых они забирали с улиц на королевскую псарню — и вообразил, что одна каким-то образом отбилась и потерялась во дворце. И ломанулся же искать, дурачина!

Сообразил уже на бегу, просто остановиться не успел.

На подоконнике в полутёмном зале, украшенном рыцарским оружием, штандартами и гобеленами, рыдал Рошер. Свернувшись клубком, обхватив руками голову. Сидел спиной ко мне, не увидел и не услышал — просто ушёл в себя совсем.

— Ты что? — спросил я.

Не мог я чувствовать к нему отвращение. Или пока не мог. Дару он точно не казался опасным, Дару он был побоку — бесполезный, но не угрожающий.

Но Рошер оглянулся, увидел меня — и глаза у него сузились, а на лице обрисовалась такая яростная ненависть, будто он собирается меня убить прямо сейчас.

— Это ты — что? — спросил Рошер с предельным отвращением. — Что ты вообще здесь делаешь? Тебя же ждут — беги!

— Я пойду, — сказал я. — Просто тебе плохо…

— Какое тебе дело? — рыкнул Рошер, вставая.

Он был выше меня и старше. Ровесник Глейзы, я думаю, то есть, старше меня года на два, а может, и на три. И на нём был расстёгнутый мундир дворцовых гвардейцев, и вообще — всё это так выглядело, будто Рошер собирается драться.

Вот вообще совсем не слизняк и не мокрица. Правда, чокнутый.

— Может, я тебе помочь могу, — сказал я. — Не суетись.

— Ты не можешь мне помочь, — выдал Рошер. — И не должен. Какой тебе смысл? Ты же избранный, Валиен. Ты пришёл — и они решили, что ты свой. Правда, нет никаких гарантий, что это продлится долго. Через неделю окажется, что ты им опротивел — и они тебя просто выставят.

Не мог злиться долго. Было слишком больно, мешало.

— Сначала всё хорошо, потом — раз! — и всё совсем плохо, — закончил Рошер устало.

— Никто не понимает, почему они что-то делают, — вспомнил я.

Рошер удивился.

— Ну да, — сказал он, несколько скидывая градус.

— И ты не понимаешь, конечно.

— Ну да, — снова сказал Рошер и посмотрел на меня внимательнее. — Хочешь сказать, что ты понимаешь?

— Да, — сказал я. — Я некромант.

— А я вурдалак, — сказал Рошер. — Ну и что? В свете есть некроманты. Говорят, даже в клире есть. Можно подумать, принцессы их не шугали… Когда Глейза была невестой ещё, я одному бокал шипучки в морду выплеснул.

Теперь удивился я.

— Да ты что! И ты ещё жив?

В глазах Рошера вспыхнули живые огоньки.

— А что он мне, погань, сделает? Он гадко размечтался о Глейзе, я его охладил маленько. Он развонялся на весь салон, а я говорю: ты на дуэль меня вызови, — Рошер внезапно здорово улыбнулся. Лихо. — Он тогда мне говорит: я стрелять не умею, я так тебя грохну. А я говорю: давай, все слышали. Грохни. Сядешь — и все будут знать, что ты трус и подлец. Обтёк, ушёл и не приближается ко мне больше.

Никакой он не упырь, подумал я. С ним что-то сделала благодать.

— А Глейза знает? — спросил я.

— Она меня тогда рисовала, — сказал Рошер. — В бархатном берете с пером…

И запнулся. Вспомнил. Опять скрутило.

— Слушай, — сказал я, — а когда стало плохо?

Рошер пожал плечами.

— После свадьбы. Может, я просто это… мерзкий? Не знаю… — палец прокусил, а всё равно в глазах слёзы. — Мать с отцом приходили сегодня. Наорали на меня по полной программе. Ждали-то, что их будут запросто принимать, да ещё и в гости, быть может, будут приходить, а вот нет… ну и всё. Я — не мужчина, а так… вот и Глейза говорит: упырь… я застрелюсь. Не могу больше.