Спокойнее, но враждебно.

— Я не ведьмак, — сказал я.

— Шельд ведьмак, а ты — голубь белый, ага.

Вывел меня из себя. Странно чувствовался: это их искристое тепло будто горючкой разбавили. Дару не нравилось.

— Мессир Лэрик, — сказал я, — вы благой?

Он прямо удивился. И Глейза тоже. Ну благие же, им все говорят, за них все цепляются, у них все просят разное — и тут какой-то пришёл и сомневается.

— А ты не чувствуешь? — спросил Лэрик с какой-то даже ревностью и досадой.

— Ты тоже не чувствуешь, — сказал я. — Или королевское чудо особенной чувствительности не даёт? Женская любовь, доверие тварей лесных и полевых, целительная сила и слух, склонённый к подданным… а про то, что носитель чуда хорошо понимает, с кем общается, в хрониках не сказано же…

— Как ты смеешь вообще? — возмутился Лэрик, но больше удивлялся, чем злился. — Упыри обнаглели вконец…

— Заяц, — вдруг сказала Глейза, — он не упырь. И не ведьмак. Что ты бесишься?

— Я наследный принц Святой Земли, — хмуро сказал Лэрик. — А этот так со мной разговаривает, будто мы с ним в подворотне сивуху из одной бутылки жрали.

Я поклонился, как Лео — Глейза улыбнулась.

— Ни в коем случае, ваше высочество, — сказал я, пытаясь как можно точнее подделаться под манеру Лео, для пущего эффекта. — Я сивуху не жру, так что, очевидно, прекраснейший мессир изволили потреблять её там в одиночестве.

Лэрика это просто потрясло. Он на меня смотрел, будто у меня на макушке маргаритки выросли — не мог понять, как такое вообще возможно. Зато Глейза даже хихикнула. Её отпустило.

— Молодчина, — сказала она мне. — Я скажу отцу, чтобы он непременно оставил тебя в свите. Если не в своей, то пусть в моей.

— Зачем? — фыркнул Лэрик. — Зачем тебе это хамло⁈

Глейза вздохнула.

— Знаешь, в чём твоя главная беда, братишка? Будь этот парень упырём — рычал бы он на тебя, и никуда бы ты не делся…

— Ничего подобного! — попытался протестовать Лэрик, но Глейза только рукой махнула.

— А то я не видела… подумайте, каков! Наследный принц, а-ха-ха… давай играть в прекрасные времена королевы Уэльмы, да? Ваше прекраснейшее высочество, как ваше драгоценное настроение? Как вы спали? Клопы вас не сожрали? Ручку поцеловать или лучше сразу ножку?

У девочек это особая способность: р-раз — и ты уже не знаешь, куда деть глаза. Лэрик и не знал. Ему было даже со мной не закуситься больше — выглядело бы окончательно глупо. И он зацепился за эскиз, лежащий на подоконнике:

— А Эральда зачем из рамы достали?

— Вот кстати, — сказал я, — не соблаговолите ли помочь вставить его обратно, ваше прекраснейшее высочество?

— Прекрати выделываться, — хмуро сказал Лэрик. — Держи здесь.

Глейза на меня посмотрела укоризненно, но мы с принцем вернули Эральда на место. Ну не мог я забрать себе этот эскиз! Куда бы я его дел? Почему-то мне казалось, что нельзя его в замок Шельда нести. Что от этого будет плохо и Эральду, и Шельду.

Не проси объяснять. Сам не понимаю.

— Так зачем ты прибежал? — спросила Глейза, когда мы втроём уже стояли у окна.

У того самого, где Четверо расписались алмазом из перстня.

Я не мог отделаться от мысли, что это знак судьбы какой-то — хотя… не тянул я на Сэдрика, а эти двое…

Я ещё не понял, как к ним относиться.

— Приволокся Даурин, — сказал Лэрик. — И корчит духовника там, проповедовать вздумал. Попросил тебя позвать. Я решил сделать ему эту любезность. И тебе. Не ходи в столовую. И в гостиную на всякий случай: вдруг они туда перейдут.

Глейза вздохнула.

— Спасибо. Прощаю.

— Что прощаешь? — удивился Лэрик.

— Что ты вломился сюда, влез в разговор и всему помешал. Но поступок ты совершил впрямь хороший, так что прощаю, так и быть, — и взглянула на меня. — Пойдём отсюда… пойдёмте куда-нибудь подальше, мессиры. Духовник — точно упырь, может и послать меня разыскивать. Наверх пойдёмте.

— И я? — спросил я.

— О тебе никто не спрашивал, — сказал Лэрик. — Шельд с ними сидит.

— Ты же паж, — сказала Глейза устало. — Давай, начинай придворную карьеру. Вдруг от тебя есть какая-то польза…

Интересное это было путешествие.

Сначала принц и принцесса ушли из более новой невероятно прекрасной части Лилового Чертога в более древнюю и не такую прекрасную… вернее, прекрасную иначе. Она начиналась Галереей Эральда, а за Галереей — слои ушедших эпох, просто залы, полные застоявшегося времени, оставшиеся то во времени королевы Уэльмы, то во времени Горслинда, то во времени Эральда, отца Эральда… Мы шли через эти пласты времени, настолько осязаемые, что хоть руками их раздвигай.

Я думал, во всём дворце полно прислуги. Но, похоже, прислуга осталась в новой части: в старой было почти безлюдно, только раз и попался немолодой лакей, смахивающий пыль с канделябров. Поклонился и проводил взглядом.

А принц с принцессой шли всё быстрее, потом перешли на бег. Взбежали по лестнице в чугунных лозах, лиловых фонариках и зеркалах на второй этаж.

На втором этаже остановилось, кажется, время Бриана — какая-то тёмная и недобрая роскошь. Мы прошли мимо портрета Бриана, принца-предателя, регента одержимого короля: молодой Бриан в чёрном бархате и плаще с золотым подбоем, бледный, злой и очень красивый, смотрел из тяжёлой роскошной рамы, как из загробного мира, а прямо напротив портрета, на мраморном постаменте, стояла ужасная бронзовая скульптура: два волка кидались на раненого оленя.

Нестерпимо смотреть. Великолепная композиция, как живая. Смотришь — и чувствуешь, как оленю нестерпимо больно, как его живьём жрут… и сил нет стряхнуть с себя… И Бриан на это, получается, смотрит всегда…

— Идём скорее! — сказала мне Глейза.

Прямо по соседству с Брианом из маленького зала винтовая лестница вела куда-то высоко наверх. Лэрик сиганул бегом, Глейза подтолкнула меня:

— Проходи вперёд!

Я пошёл за Лэриком… скажем, тоже побежал. И Глейза — за мной.

Лестница оказалась длинная — и закончилась входом в маленький пятиугольный зал с высоким сводом и двумя окнами. И я понял, куда мы попали: в одну из башен, в такой стеклянный фонарик.

И дверь в этот фонарик Лэрик немедленно закрыл на засов — а потом принц и принцесса плюхнулись на большой плюшевый диван, как сильно уставшие.

Будто не по дворцу пробежались, а целый день удирали от злой погони по лесам и болотам. Просто в изнеможении.

— Садись, — сказала Глейза.

И я тоже сел. И осмотрелся.

Интересное оказалось место: гибрид гостиной, мастерской художника и непонятно чего. Пианино стоит, ага, причём замурзанное, поцарапанное, с облезлой полировкой — но ведь дома Звёздного Ливня, клеймо Ориела же, фантастически прекрасный инструмент, даже я понимаю… Книжный стеллаж, книги расставлены как попало, а рядом толстенная пачка старых журналов «Путешествия и приключения», просто на полу. Куча холстов на подрамниках, просто к стене прислонена, пара этюдников, стол, перемазанный краской, на нём коробки с краской, банки с кистями, вскрытые пачки пастели, картон, ашурийская бумага шёлковая, с золотым обрезом, простая наша, чертёжные листы, всё вперемешку… Этот здоровенный диван, где Глейза с Лэриком устроились, кресло, куда я сел, пара обшарпанных стульев и заляпанная красками табуретка, на которой бутылка с растворителем стоит и две бутылки с лаком. И очень-очень хорошенький столик, столешница из наборных цветных камешков, чистенький, будто из другой картинки сюда попал. На нём пара беленьких фарфоровых чашечек для кавойе, беленький заварничек, тоже хорошенький, с крышечкой в виде перевёрнутого цветка-колокольчика, и такая же беленькая сахарница, из того же сервиза, только треснутая. А фарфоровый молочник от того же сервиза — на столе, где краски. Наверное, в нём растворитель — потому что кисти отмокают.

— Ну всё, — выдохнула Глейза. — Смылись. Сегодня я вообще отсюда не выйду. Потом добудешь поесть, заяц?