Так что парни — да и я, чего уж — обсуждали актрис из светолент или певиц. Хорошую светокарточку актрисы запросто можно добыть. Вовсе не обязательно разрезать журнал «Световой мир» — иногда и в газетном ларьке можно поймать открытку, даже глянцевую. Хотя, конечно, и считалось, что принцессы прекрасные по определению. Но их прекрасность звучала, скорее, официальной формулой. Не то что красота актрис. Никого влюблённого в принцессу я не видел никогда… и сам, конечно, тоже нет. Какой-то совсем уж мираж, честно говоря.

Если я любил кого из королевской семьи — вот правда любил, не для галочки и не для прописей — так это Эральда. Моментами он казался мне братом.

Но ведь он умер уже давным-давно…

— Хватит задумываться, — сказал Шельд. — Иди спать. Ты взвинчен, потому что день был тяжёлым, но я уверен: заснёшь, как только ляжешь. А чтобы тебе лучше спалось, скажу: ты всё сделал правильно. Всё, что сделал сегодня — правильно. Молодец.

Я не знал, когда начал относиться к Шельду настолько серьёзно. Но стал: от этих слов у меня случился приступ щенячьего восторга. Всё разжалось внутри.

— Надеюсь, так будет и завтра, — сказал Шельд почти тепло. — Ты даёшь мне возможность верить в тебя. Забирай кошку и иди.

— Доброй ночи, — сказал я.

И ушёл в свою спальню по тёмной, освещённой только фонарями в парке, галерее. Я перестал бояться замка Шельда.

У меня было столько всяких штук, которые пугали меня до оторопи, что всякие там шорохи в темноте просто в счёт не шли.

Я проспал всё на свете. Вернее, проспал, сколько в доме у Шельда все спят: проснулся, когда уже давно наступило утро и собирался день. Правда, в окна он еле брезжил: дождь зарядил и лил — и дневной свет казался серым и мутным, как тоска.

И стоило мне вылезти из постели и начать приводить себя в порядок, как бесшумная горничная принесла новый костюм.

— Мессир Шельд предложили вам это надеть.

С каким-то даже небесным отливом. В серебристую полоску. И голубой галстук.

Ну надеть-то я надел… Стоял перед зеркалом, смотрел на себя — не узнавал. Пижон какой-то, модное чучело. И дурацкий вихор на макушке. Я его попытался причесать — а он всё равно торчит вверх. Намочил расчёску, попробовал ещё разок — стало ещё хуже. Прилизанная обезьянка цирковая, только без хвоста и в галстуке.

Я вышел в гостиную, не зная, куда девать руки, куда что — и тут же наткнулся на Рафку.

— Ну сегодня-то ты будешь завтракать! — радостно завопила она. — Прекрасный юноша! Идём услаждать наши взгляды!

— Не хочу, — сказал я и дёрнул галстук, чтобы не было уж совсем душно. — У меня вид не усладительный.

— Не спорь! — так же радостно возразила она, схватила меня за руку и потащила в столовую.

Лекса пришла на шум, увидела, захихикала и принялась сестре помогать. И они меня вдёрнули в столовую — а там Шельд и леди Лирма. И вид у леди Лирмы неодобрительный, а у Шельда лицо непроницаемое и шальные какие-то искры в глазах.

— Доброе утро, — сказал я, чувствуя себя идиотом.

Леди Лирма кивнула величественно, а Шельд очень удовлетворённо сказал:

— Цвет — что надо. Государыня без ума от этаких нежных оттенков. Галстук поправь. И можешь выпить кавойе, чтобы во дворце на еду голодными глазами не смотреть. А можешь не пить и смотреть. Обожаемый государь не обидится.

Опять я его тон не мог понять. То ли не то что ирония, а целый сарказм, то ли он почти серьёзно говорит. И я решил, что разберусь по ходу.

И чашку кавойе выпил. И всё. Поехали.

— Счастливчик, — сказала вдогонку Лекса. — Во дворец едешь…

С такой очевидной и откровенной завистью, хоть и беззлобной, что я удивился ещё больше. И уже в машине спросил Шельда:

— А девочки при дворе бывали?

— Конечно, — сказал он. — На балах для детей элиты, под Новогодье. Раза три были, забыть не могут. Дворец, Валиен, забыть трудно. Даже высшая знать готова грызться до смерти в попытках попасть в королевскую свиту… мерзко, но понять можно.

— А почему ты думаешь, что меня возьмут? — спросил я.

У меня остатки понимания пропали.

— Я не уверен, — сказал Шельд. — Но вот… есть у меня такое предчувствие. И я надеюсь.

А мотор летел сквозь дождь, мимо голых мокрых лесов — и меня это как-то за душу царапало. Контрастом тепла и удобства внутри и злой осени снаружи. Мне бы полагалось в эту серую непогодь в школу идти… пешком, ветер, сыро… «Десятиминутка общественной жизни», потом закон Божий и древние языки, от которых у меня мозг скручивается в спиральку…

В городе это чувство стало ещё острее. Люди на улице — озябшие, мокрые, нервные… В трамвай толпой впихиваются, из мотора, ясное дело, не слышно, но ругаются, наверное… Лошадь тащит фургон молочника, унылая и мокрая, и извозчик ровно такой же мокрый и унылый. А нам все уступают дорогу: постовые жандармы останавливают движение, честь отдают, прохожие глазеют вслед… Пёс Господень, белая такая молния сквозь серый день…

И почему-то мне от этого контраста было ужасно неуютно. А почему, я понять не мог.

А мотор, между тем, приближался к дворцу. И мне было всё тревожнее, хотя должно бы наоборот… но я просто не представлял, как это мне придётся разговаривать с королевской семьёй. А Шельд мрачно смотрел на дождь и молчал.

— Слушай, — сказал я, когда мы уже миновали Королевский мост, — а о чём с ними можно говорить-то?

Шельд пожал плечами.

— Да всё равно. О чём захочешь. Ты отлично общаешься с людьми, действуй по обстановке… мне кажется, что ты там будешь намного эффективнее меня. Чутьё тебя ведёт. Не стоит только слишком пугать их адом: они простецы и не в курсе. А так… какая разница. Государыня Вирелла — простая, совсем простая, государь — сложнее… а принц и принцессы — полная загадка. Они совершенно непредсказуемые, никто не понимает, почему им что-то или кто-то нравится или не нравится. А ещё им постоянно скучно, поэтому любой твой трёп будет в радость.

— Скучно⁈ — поразился я.

— Они небожители, — хмыкнул Шельд. — Всякое земное копошение их утомляет и раздражает, наверное, но они не сердятся. Или не показывают. Если кто-то пришлый их бесит, прекраснейший государь Кеннет просто говорит кому-нибудь из нас: этого, этого и этого — видеть больше не хочу. Точка. Больше не увидит.

— А если не бесит?

У Шельда на миг сделалась такая мина, будто кольнуло в висок:

— Тогда они спрашивают: ах, когда вы придёте снова, прекраснейший мессир Шельд? Вы не могли бы на некоторое время отложить ваши дела? Ну и так далее, в том же духе. Они же любят интересное, как все люди. Одними книгами, светолентами и спектаклями сыт не будешь, иногда и поговорить охота. А не с кем…

— К ним никого не пускают? — я им в этот момент даже сочувствовал.

— Почему… пускают. Просто обычным людям с ними разговаривать тяжело. Ты поймёшь.

Перед ажурными воротами в Королевский Парк мотор притормозил лишь на минуточку: гвардейцы узнали Шельда и замерли «смирно». И ворота открылись. Вот тут, за воротами, я уже не был никогда. И очень мало кто был.

Говорят, ещё сын Эральда велел расселить целый квартал, до самой реки. Дома потом снесли, а на этом месте разбили Королевский Парк, самый восхитительный на Великом Севере. Да что! Ясно, одна решётка из чугунного кружева, строгая, точная и удивительно красивая, которая отделяла Парк от города, уже натуральный шедевр — и в хорошую погоду ворота постоянно кто-то рисовал. Так что можно себе представить, какая там красотища за воротами.

Ну, конечно, в такую паршивую погоду, поздней осенью, красота Парка сильно померкла — но всё равно он производил впечатление. Мы ехали по центральной аллее, украшенной мраморными вестниками, настолько чудесными, что дух захватывало. Потом обогнули фонтан, который не бил, но резвящиеся золотые драконы, которые летом пускали из пастей струи воды, выглядели совсем как живые. Дворец в конце аллеи, грёза из лилового камня, в башенках и шпилях, которые казались нереально лёгкими, словно не каменными, а туманными, парил над голыми деревьями, как какой-то сказочный сон.