Приказал мне, будто видел меня. И будто право имел.

Да я ему… да просто по морде ему закатаю сейчас, подумал я яростно и врезал по двери в гостиную ногой. Она распахнулась с грохотом — а, плевать!

Я влетел в гостиную, готовый драться с гадом, который сквернословит и оскорбляет маму — но увидел такое, что затормозил и чуть не растянулся на паркете во весь рост.

Мама и папа оба сидели у стола, но не за столом, пригибаясь как-то, перепуганные и виноватые, как провинившиеся дети. А гад стоял напротив двери, глядя на меня, скрестив руки на груди, и на его холёном, бледном, жутко красивом, как маска демона-искусителя, лице было написано кошмарное, обращающее в ноль презрение.

Лощёный. В пижонских модных брюках и шёлковой рубашке, а поверх неё накинул форменный белый китель с серебряными погонами и собачьими головками в петлицах.

В нашей гостиной стоял Пёс собственной персоной.

А на меня накатило это… вот это… в жар бросило, загорелись щёки, уши, и по всем жилам будто плеснуло огнём — стыд, страх, злость…

— Так, — сказал Пёс. — Остынь.

Странно сказал. Уже не злобно, а…

И меня вдруг отпустило. Резко. Такое чувство, что от одного звука его голоса. Напряжение ушло, будто молния в землю. Я подумал: похоже, эта болтовня, что Псы Господни впрямь могут выделывать всякие чудеса просто словами — правда…

А Пёс повернулся к моим родителям.

— Пожалела, значит, деточку, Рэсса? — и снова голос режет, как ледяное лезвие. — Ну молодец. Жизнь ему сломала, бездна, мне заодно чуть не угробила… адово чрево, как можно быть такой тупой, не постигаю!

— Не ругайте маму! — пискнул я.

Я вот тоже не постигаю, как у меня хватило храбрости. Мой отец, инженер, важный человек, с которым мессиры из Городского Совета раскланивались почтительно, смотрел на Пса, как цыплёнок на змею, а я… Честно говоря, я думал, что тут мне и конец. Псам никто не смеет возражать. Псы — оружие Божье, у них особые полномочия.

Но он вдруг оттаял. На его белых губах даже какая-то еле заметная тень улыбки мелькнула, хоть глаза и остались ледяными.

— Храбрый. Молодец, — и повернулся к маме. — Если бы не твоя подлость, если бы не твоё враньё, насколько бы все были счастливее…

— Мессир Шельд, — пролепетала мама, — простите меня… я была уверена… что вы его… вы велите избавиться от него… вы же так рассердились, когда узнали…

Слёзы текли по её лицу двумя ручейками, не каплями уже. Она не вытирала. Отец ломал пальцы и не знал, куда деть глаза. Пёс — или Шельд — вдохнул приступ ярости.

— Правильно, — сказал он. — Бессмысленный комок плоти ты пожалела. А как он будет расти в вашем хлеву, ты подумала? И что его ждёт, когда он вырастет? Тебе было не интересно, да?

Мама зарыдала, уткнувшись в ладони.

— Вытряхивать из штанов я тебя не буду, — сказал Шельд мне. — И так знаю: рубец на копчике. У тебя, прелестное дитя, хвост был. Клеймо характерное.

Жар снова хлестнул мне в лицо — изнутри.

— Остынь, — приказал Шельд. — Фамильное клеймо.

Я, подыхая от стыда, взглянул на отца — мне не говорили.

— Что ты уставился на него? — фыркнул Шельд. — Нашему рысаку троюродный баран! Я твой отец.

Провалиться сквозь землю было бы гораздо легче и приятнее. И моему отцу… в смысле, отчиму… в смысле, мессиру Хольрижу… как дико так папу звать-то… по-моему, было ещё хуже, чем мне. Шельд такие семейные болячки вытаскивал на свет, да ещё так жёстко — всё равно что по-живому резал.

Я потерялся. Совсем, даже больше, чем стыдился. Не уверен, что когда-нибудь мне было хуже, чем сейчас. Мама меня здорово оберегала. Она ж не рассказала мне про хвост — просто велела всем говорить, что я в детстве ушибся копчиком и мне вскрывали гематому… она вообще ничего мне не объясняла, просто, чуть что: «Об этом никому не говори». Точка.

Маленький я просто ей верил. Любил её — вот и верил.

А она даже не заикнулась. Никогда не говорила, с какой стороны ждать.

Я только лет в двенадцать начал догадываться насчёт клейма. И Бог весть что уже воображал у себя на заднице… ну, понятно же… Но хвост — вот как Бог свят, хвост мне бы и в страшном сне не приснился!

Как и то, что папа — не родной, а мама…

Об этом лучше и вовсе не думать.

— Я приказал найти этого паршивого лепилу, который оперировал Валиена и молчал, — ледяным голосом сказал Шельд. — Между прочим, наверное, надо поискать и акушерку, да, Рэсса?

Мама подняла заплаканное лицо.

— Они же не виноваты, мессир Шельд…

— О, да? Они нарушили закон, — резал Шельд, и его лицо снова стало брезгливым и презрительным. — И ведь не по доброте душевной, верно? Заплатила?

Мама снова зарыдала.

— Скрыли за взятку, — подытожил Шельд. — Твари.

— Я так хотела, чтоб он жил! — всхлипывала мама. — Он же мой ребёнок!

— Нет, — возразил Шельд с жуткой холодной злобой. — Я сейчас всё понимаю, Рэсса. Тебе было плевать на него. Тебе хотелось, чтобы он жил у тебя. Потому что я платил. Потому что у тебя и твоего борова вместе с этим ребёнком появились эти апартаменты, потому что у него появилось положение в обществе, а у тебя — связи и тряпки. Если бы его забрали — ты бы осталась ни с чем, бедняжка.

— Но ведь… — мама, видимо, едва заставила себя взглянуть Шельду в лицо. — Вы же сами говорили…

— При каждой нашей встрече, — негромко, но яростно перебил Шельд, — я спрашивал тебя, не проявился ли Дар Валиена. Ты говорила «нет»! «Нет», бездна! «Нет», адово чрево! И я узнаЮ об этом от школьных чинуш! Бездна адова и триста тридцать три ключа! От его законоучителя и школьной медсестры! Ты понимаешь, чем это чревато⁈ Ты понимаешь, куда бы вся твоя весёлая семейка отъехала уже сегодня вечером, если бы я не содержал этих свиней, наставников, так сказать, юношества⁈ Мне плевать на тебя, несмотря на весь наш старый сантимент, плевать на твоего хахаля, но Валиен — мой сын, на минуточку, да ещё одарённый, ты, сука!

— Я думала… — пролепетала мама.

— Ты думала, что тебе на Новогодье новые тряпки нужны, — с омерзением бросил Шельд. — Что тебе бриллиантов хочется. А о том, как парень будет жить, ты не думала. И я верил тебе, идиот… как я только слюни не пускаю, настолько-то слабоумный! Верил, что деточка пустая, верил, что ты его любишь… Тварь.

У меня внутри всё горело и ломалось, аж в глазах темнело. И то казалось, что предали меня, то — что предаю я. И в конце концов я решился.

— Мессир Шельд, — сказал я и кашлянул. — Мама не такая. И не плохая. Поэтому вы и верили.

Он взглянул на меня с новым выражением. На интересную такую и удивительную козявку, у которой голос прорезался.

— Да что ты говоришь, Валиен…

Я ещё раз кашлянул, чтобы голос не срывался.

— Если бы мама была такая, вы бы почувствовали. Вы же чувствуете.

Мама смотрела благодарно, нежно и с ужасной болью, от которой её лицо казалось старым. Шельд поднял бровь, сделал вопросительный вид.

— Мама чего-то сильно не понимает, — сказал я. — И я тоже.

— Ну, с тобой-то всё ясно, — сказал Шельд, снизив обороты. — Тебе не объясняли.

— А маме объясняли? Ну ведь вы же сами сказали: за проклятыми приходят. И если родные их прятали и прикрывали… за родными тоже приходят… — и тут я обнаглел окончательно. В конце концов, он мой отец, он сам сказал! — А вы ведь хотели меня убить⁈ — резанул я, думая, что тон у меня, как у Шельда.

Шельд тоже кашлянул. Я его сбил с толку.

— Хм… Нет, не тебя… то есть потенциально тебя, но когда это ещё не было тобой, — и сделал несколько даже беспомощный какой-то жест. — Но ведь не убил же!

— Но вы собирались! — выдал я совсем уж наступательно. — И напугали маму! И она перестала вам верить!

— Да! — осмелилась мама. — Это правда, мессир Шельд! Так и было! Вы же знаете… я ничего не скрывала от вас, только это…

— Это главное, — сказал Шельд.

Он не то чтобы оттаял, но уже не напоминал ледяное лезвие. Так… просто айсберг, например. Обычную льдину, не очень острую.