— А ты сильный? — презрительно спросил Орин.

— Не знаю, — сказал я. — Но если бы я сейчас побежал убивать кошку отца и мачехи, потому что вы приказываете, это бы точно доказало, что я слабак и подонок. А вы, может, этого и хотите?

И Орин вдруг улыбнулся на целый миг. Очень нехорошо. Ну вот, знаешь, есть такая особая улыбочка, которая сама выскакивает у иных людей, когда скажешь вслух то, о чём они с удовольствием думают. Орин её сразу превратил в брезгливую гримасу, но я успел заметить.

— Убить слабое существо — это никакая не сила, ясно? — сказал я.

— Нет, я не ошибся, — довольно гадко ухмыльнулся Орин. — Ты белый. И простец по натуре.

— Да и пусть! — мне просто хотелось скалиться и рычать. — Я не хочу вам нравиться.

— Ты никого не сможешь убить, — сказал Орин. — Тебе ни к чему смертный Дар, деточка.

И вдруг мне стало очень смешно. В этот момент я понял, почему Шельд иногда ржёт: когда кто-то с пафосом вещает какие-нибудь глупости, в которых твёрдо-натвердо уверен! Я просто прыснул, мне было не сдержаться.

— Я сказал что-то смешное⁈ — прошипел Орин почти как мой школьный законоучитель.

— Да ну, — сказал я. — Спасибо, мессир Орин, я понял, как кости двигать. Вы меня научили. А теперь я пойду, пожалуй. Мне отец там почитать оставил интересное. И думать вы можете что хотите. Не хочу я вам ничего доказывать.

— Я тебя не отпускал, — нажал Орин.

— А я что, у вас служу? — удивился я. — Мы, если честно, даже не родственники. И знаете, я не буду вас спрашивать, если мне вправду понадобится кого-то убить. И по-моему, это будет не кошка.

И я взял да и ушёл.

Отворачиваясь к дверям, я ещё миг видел, какая у Орина физиономия была. Потрясённая. Но оборачиваться, чтоб посмотреть — нет уж, увольте. Мне наплевать.

Он, значит, умеет убивать Даром, да? Меня не убьёт.

Не понимаю, почему я так решил. Но просто точно это знал. Наверное, потому, что когда опасно, мой внутренний жар прямо стеной вставал, в горле жёг, а сейчас опустился и лёг куда-то под рёбра, грел в животе, как кавойе с пряностями.

И я уже успел дойти до кабинета отца, когда понял: я ж победил Орина, слушай! Каким-то образом, сам не понял, каким — но точно!

Я сел на диван, где с отцом сидел. Пачка газет так и лежала на столике, но мне было не сосредоточиться. Орин мне ужасно много всего объяснил про жизнь в этих сильно аристократических кругах. Сперва надо было во всём этом разобраться, а потом уже читать про международное и политику.

Политика не убежит.

А вот то, что они могут убивать, если просто хотят убить… Я ведь понял, что Орин имел в виду, как он собирался заставить меня убить кошку. Разрезать руку — и вот этот красный внутренний свет…

Я посмотрел на руку — совсем забыл про порез. А пореза почти и не было, только светлый рубец, как от старой царапины. Вот оно как, значит…

Вот как Шельд собирался убить меня внутри мамы. Разрезать руку — и…

Так-то да. Мог бы и не спрашивать у мамы. Она бы не поняла, что случилось.

Вот такие они, значит. Псы. Охрана Иерарха. Впрямь, реально — карающая длань. Слушай, они могут убить кого угодно. Вообще кого угодно. Просто захотеть — и убить. Может, с кем-то из «коллег», как отец говорит, ещё пришлось бы повозиться, но вот простеца…

Обычного человека. Просто обычного человека. Просто взяли и убили. Походя.

Как Орин хотел меня заставить кошку убивать. Да сейчас! Бегу уже, только штаны подтяну. Гад… нет, я не о том. Я о том, как это просто.

И у человека нет защиты. Как и у кошки. И какая им разница — человек, кошка…

Получается, я видел троих Псов. Орина, Хэтрика и отца. И только отец — не гад.

Думаешь, я пытаюсь его защищать? Потому что он мой отец? И потому что он мне за два неполных дня уже ближе, чем… отец… отчим… чем Хольриж?

Нет. Кажется, нет.

А потому что он про меня думал «бессмысленный комок» и «ошибка»… и я ему мешал… и он хотел себя убедить, что всякие знамения ни при чём… и злился… и мог просто разрезать ладонь… И не стал.

Скажи, Хэтрик пощадил бы? В такой ситуации? А Орин?

Не уверен.

И тут в кабинет сунулась Рафка.

— Ну вот что ты удрал? А обед?

Не прислали мажордома, надо же. А ведь слуги всё знают. Знают, что отец может просто разрезать ладонь — ну вот рассерди его только. И всё.

Им же очень страшно. Бывает, наверное, вообще нестерпимо. А каково тем, кто Хэтрику служит? Ой, а если они видели что-то такое…

— Валиен! — возмутилась Рафка. — Ты вообще где? Ты меня слышишь?

— А?

— Ты обедать пойдёшь?

— Прости, — сказал я. — И перед леди Лирмой извинись, пожалуйста. Я не хочу вообще. Так можно? Не хочу есть, не голодный, такое чувство, что только что завтракали… и знаешь, отца хочу подождать.

Я так и прождал отца до вечера. В его кабинете, с газетами и с кошкой Лаской. С моей Худенькой. Она меня полюбила, а я её.

Я с ней разговаривал. Она по-человечески не умеет, но понимает… я-то её понимал хуже, но надеялся со временем разобраться. А пока я ей говорю: ты смотри, какая удивительная штука! — а она: аур-р! Ну и славно. Отличная беседа, по-моему.

Иногда в одиночестве очень хорошо. Чудесное ощущение, что все от тебя отстали. А кошка сильно лучше многих людей — и собеседник просто отличный.

— Вот, киса, — говорил я ей, — я никому не дам тебя обижать. Ты моя киса, да? Моя?

А она: аур-р! — и в подбородок меня — тык! Дружочек мой, всё понимает отлично.

Я нашёл у отца на столе красный карандаш и механическую точилку с ручкой, заточил и стал черкать красным всё интересное в газетах, чтобы потом легче было искать и спросить. Только праздничный выпуск «Перелесской сойки» не стал расчерчивать — его проще было просто закрасить красным целиком.

А вот в других газетах хватало… Нет, полно простых и обыкновенных вещей. Как у нас. Но всякого удивительного и такого, что я сходу понять не могу — пожалуй, побольше.

Поразило в прибережской газете: «Любовь и подвиг: случай в Западных Чащах». На светокарточке лихой военный, чёлка длинная, как прибережцы носят, форсят, на кителе орден и значки какие-то… но вот с лицом что-то странное… И обнимает его девушка в его же фуражке набекрень… Я долго присматривался, пытался понять, что с ним не так, всё-таки, газетные карточки — не очень чёткие. Но понял только когда стал читать.

'Чрезвычайная группа Особого Отряда её величества патрулировала опасные места в полосе отчуждения в районе Серого Брода. Внезапно бойцы ощутили присутствие бестелесной адской сущности, а капитан-некромант Талиш из дома Летящей Звезды сумел её разглядеть. Такого рода демоны, как считают эксперты, особенно опасны — именно потому что их практически невозможно поразить обычным оружием. Причём тварям всё равно, живой человек перед ними или некромеханический боец — они одинаково смертельно опасны для всех людей с живой душой.

Сложность положения заключалась ещё и в том, что для обряда, уничтожающего опасную тварь, всегда требуется кровь. И мессир Талиш использовал для боя с демоном и ради спасения своих товарищей то самое сенсационное изобретение, о правомочности и нравственности которого в последнее время столько дискутировали в прессе.

Он нанёс жертвенным ножом удар себе в грудь — куда его невеста вложила сосуд, наполненный её законсервированной кровью! Отважный поступок воина и беззаветная любовь его подруги стали оружием группы — и загнали тварь-убийцу обратно в ад!

Произведя зачистку опасной зоны, группа вернулась на базу в Чащобье, где мессиру Талишу была оказана помощь. За героический поступок он был награждён отпуском — и во время отпуска обвенчался со своей прекрасной подругой.

Эта история даёт нам лишний повод задуматься: не стоит ли всё же окончательно отбросить предрассудки? Кровь боевого товарища, матери, жены, подруги уже несколько раз спасала в бою и воина в некромеханическом протезе, и его сослуживцев, и гражданских, попавших в беду. Не секрет, что многие бойцы Особого Отряда, несмотря на некое негласное предубеждение, носят с собой как артефакты сосуды с кровью друзей и любимых, добавив в кровь каплю консерванта Лайзора. Предположу, что не только Талиш имеет капсулу с кровью внутри тела. Возможно, некоторым это может показаться странным — но давно ли сам некромеханический протез казался странным, даже в чём-то страшноватым? Новизна всегда настораживает. Но польза новых изобретений, способных спасать жизни и делать мир лучше, легко примиряет нас с необычностью и новизной!'