А на фарфоровую куклу Талиш на светокарточке уже не похож… Что-то чуть-чуть не то с лицом, но вообще — лицо как лицо… научились кукол делать, как живых прямо. А всё равно называют «фарфор»…

Совершенно безумная история. Девушка у него. С демонами сражался. В груди — сосуд её крови… как в древней какой-то легенде…

Я сидел и думал, а за окнами уже начинало темнеть. Я зажёг лампу на столе. В кабинете отца стало очень уютно… как дома… ну, в смысле… как у моего отчима в кабинете, когда он задерживался на работе и я к нему приходил делать уроки. За его столом удобнее, чем за моим, было… хоть он и не очень любил, когда я пробирался к нему в кабинет, говорил, что я всё передвигаю, он потом ищет… А я вроде и не передвигал… Эх…

Будь дело дома — мне бы влетело.

А Шельд сам меня тут оставил.

И кошка.

Мама…

Иногда думать просто больно.

У Шельда на столе стоял телефонный аппарат,у меня всё время к нему глаза притягивались. Вот бы у нас дома тоже был! Я позвонил бы маме… Но единственный номер, на который я мог бы позвонить, был в рабочем кабинете отчима, на заводе — а с работы отчим, наверное, давно ушёл… и, честно говоря, у меня не повернулась бы рука ему набирать.

Маме — да. А отчиму — нет. Глупо, скажи? Но вот почему-то так.

Интересно, почему леди Лирма мессира Орина и меня выгнала с ковров. Чтобы я своей кровью их не закапал или кошачьей? И вообще — это у них тут тоже нормально: между делом кого-нибудь убить? И у девочек?

А эти Орин и Хэтрик — очень важные особы, да? Аристократы… предполагается, что приближённые государя и Иерараха — либо благие, либо где-то близко… Не похоже.

Что ж теперь будет с моей жизнью? И вообще… такое чувство, будто всю жизнь прожил в каких-то декорациях, картонных, раскрашенных… симпатично, причём, раскрашенных: храмами, цветочками, звёздочками, добрыми людьми, благостью и прочей прелестью… И тут пришёл Шельд, разломал всю эту конструкцию — и вот кругом тёмный осенний парк, тёмный и пустой, ветер и дождь, а в темноте скрывается всякая дрянь. Опасная.

И никак не удаётся всё это сразу осмыслить и рассмотреть.

Тем временем стало совсем темно и страшно тихо. За окном в парке зажглись фонари, но так стало только заметнее, что уже наступает ночь. Та часть дома, где кабинет Шельда, будто из мира выпала: и прислуги было не слышно, и сестрички не совались. Мне даже подумалось, что они побаиваются. Может, я, конечно, и не прав — им ведь наплевать на всякие засушенные головы мертвецов и несмываемые кровавые пятна, а демонов они вообще на уроках вызывают… но на ужин меня звать не пришли, хотя вообще-то время уже шло к ужину.

И я поел бы уже вообще-то. Но про меня дружно забыли. И Шельд не возвращался.

Или меня просто наказали за то, что я нагрубил Орину. В конце концов, он же отец леди Лирмы, она запросто может на меня рассердиться.

Ну и ладно, подумал я. Шельд же вернётся. Он-то разрешит мне хоть какой-нибудь пирожок из кухни…

И тут мне померещился какой-то еле слышный шорох из тёмного угла кабинета, где стояло громадное зеркало, прикрытое тяжёлой тёмной тканью. И что-то такое произошло… не описать… Как, знаешь, статический заряд, если потереть целлулоидную расчёску о шерстяной свитер — даже волоски на руках встали дыбом. И холодом повеяло. И ещё…

Запах.

Сладкий, холодный, свежий. Ладан, иней… замёрзшая земля.

И очень страшно стало уже мне.

Очень захотелось удрать — но вот куда удирать-то, если весь дом… и кто придёт на помощь, если буду звать? Почему-то не верилось, что леди Лирма, особенно если Орин ещё не уехал. И уж точно не девочки. Не то чтобы они были злые, но… может, им и нельзя. А может, им по вечерам сюда нельзя.

А прислуга не сунется точно. Было у меня такое чувство, что их тут так муштровали: если здесь кого едят, так по особому распоряжению — и соваться нечего.

А на зеркале шевельнулось это покрывало. Как штора, когда её потихоньку отодвигают.

Я попытался взять себя в руки. В конце концов, кошка спокойно дремала на столе под лампой. С другой стороны — ну, кошка-то не показатель, она привычная! И Дар, который вообще-то должен так полыхать, чтоб я задыхался, лежал себе спокойно в животе — только щёки вспыхнули почему-то.

Может, не так и опасно на самом деле.

И тогда я кашлянул, чтобы голос не сорвался, и сказал очень сурово:

— Кто здесь?

Было бы здорово добавить, что у меня есть револьвер. Но оно там, в зеркале, вряд ли испугалось бы. Оно, наверное, охранных знаков боится больше, чем оружия. А знаков я не знаю.

— О! — сказали из-за покрывала. — А мессира Шельда нет?

И меня даже как-то отпустило. Потому что голос был приблизительно моего ровесника… ну плюс-минус… ломался голос, как у меня.

Я тут же сообразил: может, там просто потайная дверь за зеркалом? Поэтому оно и прикрыто. Ну бывают же всякие потайные ходы в таких старых замках… Интересно, что за парень.

Прямо разжалось внутри и страх пропал. Наоборот: я уже не один, вдвоём гораздо легче, даже в этом замке осенним вечером. Тьфу, напридумывал всяких могильных запахов и холода! Просто дует из щелей в оконной раме.

— Нет, он уехал по делам, — сказал я сильно менее сурово. — Заходи.

Он отодвинул немного покрывало и вышел. Чудной парень!

Костюмчик носил — как паж королевы Уэльмы на знаменитом портрете, только без берета. А так очень похоже. Такая же бархатная куртка с кручёными золотыми шнурами, рукава — как у женского платья, а не у мужской одежды, буфами. И волосы подстрижены, как у пажа: длинные и снизу завиты. А лицо бледное, спокойное, открытое — и громадные, очень тёмные глаза. Красивые.

Знакомое мне лицо почему-то.

Я встал из-за стола. А он поклонился, как, наверное, впрямь кланялись пажи. Чудак.

— Привет, — сказал я и протянул руку.

Он моргнул и улыбнулся.

— Привет, — и выкинул совершенно безумную штуку.

Взял меня за руку — у него были пронзительно холодные пальцы, как лёд, и от прикосновения стало как-то… аж дух захватило. А он наклонился и руку мне поцеловал!

Ну как поцеловал… чуть-чуть дотронулся губами. Но меня ка-ак… в холод, в жар! Как молнией шарахнуло!

Очухался — сижу на полу. В башке туман и искры, ощущение такое, будто выпил бутылку эля залпом — хорошо, хочется глупо ухмыляться. Но в остальном на опьянение совсем не похоже, во всём теле — лёгкость и прохлада, а Дар, жар мой, течёт по венам электрическим током, даже описать тяжело.

Полный телесный восторг.

Не такой, как когда… мечтаешь о девушках до полного забвения приличий… но где-то прямо рядом. Даже неловко.

А этот тип в своём пажеском бархате стоял рядом, смотрел сверху и улыбался.

— Подать вам руку, мессир?

— Нет уж, — сказал я. — Спасибо. Сам справлюсь.

Я встал. А он подошёл к столу, стал ласкать мою кошку. Кошка прямо изнемогала от восторга, выгибалась и тёрлась, и щеками, и затылком — очень он ей нравился.

Ласочке моей тоже было от него хорошо.

— А ты вообще кто? — спросил я.

— Лео, — сказал этот тип и почесал кошке шейку. — А ты? Ты сын мессира Шельда, не так ли?

— Я Валиен, — сказал я. — Точно, сын. А что это ты такое сделал с моей рукой?

— Это древний обряд, — сказал Лео. — Обмен. Традиция.

— Обмен?

Вид у него такой был… будто ему смешно, вернее, будто я до невозможности смешной, но он не хочет ржать в глаза, чтобы меня не обижать. То ли очень хорошо воспитанный, то ли просто ехидный, как девочка.

— Обмен, — кивнул Лео. — В момент поцелуя твой внутренний жар согревает меня, а холод, который ты ощутил, превращается для тебя в силу. Мы — две части одной стихии, нам полагается друг друга дополнять.

— Какой стихии? — не понял я.

— Смерти, — просто сказал Лео.

— Что⁈

— Ну, Сумерек, если хочешь. Отец не объяснял тебе?

— Не успел…

И тут меня как шарахнет понимание!

— Слушай! — заорал я. — Ты же мне снился!

Лео улыбнулся широко — а у него клыки! Кошачьи клыки, длиннущие! И до меня дошло в полноте.