— А ты их за пазухой, что ли, таскаешь? — улыбнулся Лэрик. — Держи пока там, придумаем что-нибудь.

Улыбка у него посветлела и очистилась. Яркая!

— Нет, — сказал я и распахнул пиджак. — За ремнём. Очень удобно. Ты никогда конспект так на контрольный урок, что ли, не притаскивал?

Лэрик ухмыльнулся:

— Дурачина… к нам же учителя ходят. Мне бы не пригодилось.

— Упыри все, да?

— Ну… почти все.

— Если не совсем упыри, — сказала Глейза, — то слащавые пиявки, вроде моей гувернантки. Она липнет даже хуже сюпруга, если это возможно.

— Ага, — кивнул Лэрик. — Леди Сюсю.

— Послушайте, ребята, — вдруг пришло мне в голову, — а во дворце кошки живут? Или собаки? Как у Джинеры?

Погасил их радость одним вопросом. Дурак я впрямь.

— Кошки живут, — сказала Глейза. — Бродят где-то по дворцу, мышей, наверное, ловят. Мы стараемся их не приваживать. А собак нет. И не будет.

— Почему⁈ — поразился я.

— Слабое место, — сказал Лэрик. — Мы с Глейзой, ещё маленькие, как-то были в городе, на каком-то дурацком мероприятии… на молебне, наверное, уже не помню, не важно. И к нам собачка прибилась бродячая.

— Ага, — сказала Глейза. — Заяц от счастья чуть не рехнулся. И мы забрали её с собой. Наша Клякса… — и на глазах слёзы, вот же я дурак жестокий!

— Она же на упырей рычала, — сказал Лэрик упавшим голосом. — Пыталась нас защищать. Мать и наставники у нас тогда по ведру крови выпили. А когда мать сказала, что нельзя держать во дворце зверя, который может укусить кого-то из клира, мы Кляксочку взяли с собой, когда на открытие новой школы ездили. И детям отдали. Они её взяли как наше благословение…

Глейза вморгнула слёзы.

— К нам часто прибиваются бродячие собаки, — сказала она. — Твари лесные и полевые… ну, или городские. И мы всегда берём. Но они живут на королевской псарне, мы туда ходим изредка, стараемся пореже. Чтобы никто не догадался, насколько эти бедолаги привязаны к нам, а мы — к ним. Просто благотворительность. Понимаешь?

Ну скажи, думаешь, я их так быстро полюбил, потому что они у меня августейшие особы? В школе за девять лет ни с кем не сошёлся, от всех шугался, не доверял никому толком… а тут за день они уже мои. Незнакомые ребята.

Принц и принцесса — да и плевать мне.

У них во многом те же беды, что и у меня. Я им рассказал, как меня из дома выставили вместе с кошкой — и видел, что они понимают, по-настоящему понимают. Но у нас, видимо, был такой день, чтобы ходить друг другу по больным местам.

— Слушай, — сказал Лэрик, — а правда, что у всех некроматов есть клеймо тьмы?

Ох ты ж…

— Ну да, — сказал я. — Только у меня нет. Мне ещё в детстве удалили. В роддоме. Чтобы было незаметно.

— А какое было? — спросила Глейза.

И я подумал: вот вам, дорогие августейшие, моя последняя проверка. Потому что почти всегда такие откровения заканчиваются тем, что тебя начинают страшно жрать. Думаете, раз вы благие, а я некромант, так жрут только вас?

— Хвост у меня был, — сказал я через силу. — Ну, в смысле… маленький такой хвостик. Не как у павлина.

— Как у дракона! — восхищённо сказала Глейза. — Валиен, а может у тебя ещё и драконы есть в роду?

— Вот, кстати, да, — сказал Лэрик. — Знаешь, ведь у драконов хвосты никогда не исчезают, даже когда дракон принимает человечью форму.

Ого! С такой точки зрения я на этот несчастный хвост никогда не смотрел.

— Мама ничего такого не рассказывала, — сказал я.

— Вообще-то, она может и не знать, — сказал Лэрик. — Вы же не ведёте родословную на двести поколений назад. Может, это было страшно давно… только хвост и остался.

— Намёк на хвост, — сказала Глейза. — Только намёк. Он правильно сказал: хвостик. У драконов хвост — ух-х! До пола. С шипом на конце. Я один раз видела.

Я сидел, слушал эту болтовню о драконьих хвостах и думал, что — да! Они правда праправнуки Эральда, и если у меня есть что-то, хоть маленько напоминающее Эральда, то — вот. Эти вот ребята, злые и замученные.

Потому что так-то человек может намеренно отказаться ржать, если ему рассказываешь что-то смешное и стыдное про себя. И у него делаются понимающие глаза и вид такой: ах, мне очень жаль. Но мои августейшие не отказывались говорить гадости и не сочувствовали, и не жалели, вот что! Им это всё просто в голову не пришло, обоим.

Злое, жалкое, стыдное, противное — просто не пришло им в голову.

И я утвердился в мысли, что их надо защищать.

И ещё: что у меня появился ещё кто-то свой. Кроме мамы и, быть может, Шельда.

Я не знаю, с чего мы вдруг решили, что нас все оставят в покое. Но это ж не только я сдурил — это нам всем почему-то показалось.

Мы уютно устроились в кабинете Лэрика, болтали о разной ерунде: августейшие расспрашивали меня, как в школах учатся ребята из города… а мне хотелось их развеселить, и я рассказывал им всякие глупости. У нас в школе это называлось «гнать телеги» — и я прогнал целый караван. Как раз рассказывал, как парни из банды Манора выпустили на уроке общественной жизни белую мышь, а тут вдруг заявились проверяющие из министерства просвещения и из клира — августейшие хохотали, а я ещё маленько приврал, чтоб было смешнее.

Меня так радовало, что они смеются.

Но не успел досказать: вошёл дворцовый лакей.

— Прошу прощения, ваши прекраснейшие высочества, — сказал он моим августейшим, и их лица словно тень накрыла. — Мессира Валиена из дома Лунных Снов ждёт его отец, мессир Шельд. В Серебряной гостиной.

— Я с тобой пойду, — тут же сказал Лэрик.

Глейза ничего не сказала, встала молча.

А я подумал: сегодня вечером Шельд собирался со мной на Чрезвычайный Совет. Где меня должны бы сожрать… вместе с ним, наверное. Всё правильно. А я почему-то уже думал, что нас пронесло.

Ошибочка вышла.

Ну что ж. Момент истины.

А что ребятам было тяжело и неприятно идти вниз, в парадную часть — я чётко видел. Они ради меня шли. Боялись, что меня просто заберут — и с концами. И это я им ещё не сказал, что меня так-то и шлёпнуть могут… не как несчастного Эскеля, а вот просто… ладонь кто-нибудь разрежет…

Но они и так перепугались, что нас могут растащить в разные стороны — а мы только начали что-то себе выстраивать…

В парадной части свет горел. Там было светло, как летним днём. Всё сияло и сверкало, сияли зеркала и стены, паркет сиял, как зеркало, золотой свет всё пространство наполнял, как вода… Красиво, на самом деле. Но я чувствовал, что августейшим страшно хочется наверх, в полумрак.

И народу тут теперь толпилось многовато. Какие-то важные господа, церковные чины не ниже Преподобного, военные, дамы, разодетые в вечерние платья… И я впервые прогулялся с принцем и принцессой… ну, не то чтобы, конечно, по толпе, но…

Нет, рыдать они, конечно, не рыдали. И не тянулись уж совсем откровенно. Но надо было видеть, какие лица делались у этой шикарной публики, когда мы входили в зал.

— Добрый вечер, ваши прекраснейшие высочества, добрый вечер!

— Леди Глейза, вы очаровательны! Как вы всегда очаровательны, дивная принцесса!

— Леди Глейза, ангел мой, одну секундочку!

— Дорогой принц, какое счастье вас видеть! Надеюсь, вы не забыли, что мы ждём вас с сёстрами на Новогодье?

— Вашу ручку, дорогая племянница! Господи Вседержитель, как мила!

— Как мы давно не виделись, милый принц! Ах, как вы выросли!

Мои августейшие напряжённо улыбались, раскланивались: «Мы очень спешим! Простите, мы очень спешим!» — и всё ускоряли и ускоряли шаги. Потом — бежали. Но деваться было совершенно некуда: их успевали обклеить улыбочками и на бегу. Даже я чувствовал, как жарко вся эта пышная челядь хочет…

Я даже сказать не берусь, чего именно хочет.

Принца с принцессой — факт. Благодати. Как минимум — беседовать и облизывать взглядами, лучше — трогать, обнимать хотя бы. Судя по многим взглядам — некоторым и о более… грешных делах мечталось.