— А зачем? — удивился я. — Если вы хотите что-то спросить или сказать, так говорите, Преподобный отче. У меня ни от друзей, ни от государя нет секретов.

— Хорошо, — сказал Даурин с вкрадчивой угрозой в голосе. — Скажите, мессир Валиен, вы ведь отдаёте себе отчёт, что Лиловый Чертог — благое место, где неприемлемы никакие оккультные упражнения?

— Конечно! — истово согласился я. И кивнул. И ещё раз кивнул.

— И тем не менее, позволяете себе…

— Я⁈ — поразился я. — Я оккультное позволяю⁈ Я ж не умею, Преподобный отче! Вам отец не рассказывал? Я же в городе жил, с отчимом и мамой, я вообще в оккультном не смыслю ничего! Не умею. Отец меня учить даже не начал. Так вышло, что он меня представил государю и их высочествам… ну и всё. Я тут и остался, они так решили. Теперь мне вообще учиться негде.

Ох, неужели вы думаете, что я никогда не отмазывался? Думаете, перед Преподобным труднее, чем перед законоучителем? Ха-ха три раза.

— Руки на стол, — приказал Даурин.

— Зачем? — удивился я, но положил.

Хотите посмотреть, резался я или нет? Валяйте. Почти не видно.

— Отец Даурин, — сказал Кеннет с холодком, — не слишком ли вы суровы с юношей?

— Мне кажется, что у юноши под одеждой — некий артефакт, — елейно и злобно сказал Даурин. — Вещь, которая может быть опасной.

— Что⁈ — возмутился я. — Да там мой блокнот для этюдов с запиской от отца! На память! Скажи, Лэрик? По-вашему, это артефакт, что ли? Показать⁈ — и начал расстёгивать пиджак.

— Не стоит, Валиен! — ужаснулась королева.

— Не беспокойся, мама, — тут же выдал Лэрик. — Просто Валиен человек откровенный. Хорошо, что отец духовник у него не в брюках артефакт обнаружил. Между прочим, правда, блокнот. Правда, с запиской. И что?

— Мессир Шельд там, наверное, что-нибудь нарисовал, — широко улыбаясь, сказал Рошер. — Бывает оккультное средство от блох, вы не знаете?

— Отец Даурин, вы такой чувствительный! — немедленно подхватила Глейза. — А я в позапрошлом году в саду видела привидение! Показать, где?

— О! — развил Лэрик. — Я тоже видел! Призрак белой дамы. Нагишом.

— Государь! — взмолился Даурин. — Ваше прекраснейшее величество, что происходит?

— А что? — удивился Кеннет прямо-таки не хуже меня. — Дети шутят. Не принимайте близко к сердцу, Преподобный отче, дорогой. Глейза помирилась с графом Рошером, слава Богу, и на курорте в Заозерье окончательно помирятся… а мальчикам просто весело. Ничего дурного в этом не вижу. Тем более, что детям сегодня предстоит довольно тяжёлый день — зачем же их огорчать с утра…

И превосходнейшим образом Даурин заткнулся и стал жрать песочное пирожное с вишней. Мы все переглянулись — и тоже взяли по штучке на пробу.

А я в это время думал, что зря, пожалуй, не так уж часто ставил Кеннету свечки за здравие.

Меня забрали с собой на этот бал — я даже слова сказать не успел.

Просто вдруг вокруг оказалась толпа народу. И высоченный Пёс Господень, тоже в белом, светловолосый, с багровым рубцом на обветренном лице, неожиданно сказал мне дружелюбно:

— Здравствуйте, Валиен. Ваш отец о вас рассказывал. Я Шантэр, начальник службы королевской безопасности. Рад вас видеть и рад, что вас приняли государь и их высочества.

— Здравствуйте, мессир, — сказал я и поклонился.

Шантэр был симпатичный. Я чувствовал, как в нём горит тёмный огонь Дара… нет, он был ведьмак, конечно. Ощущение жестокой силы от него шло даже посильнее, чем от Шельда. Но так же, как от Шельда, от него не тянуло упырём.

Я заметил, что и августейшие от него особо не шарахаются. Тут были типы куда неприятнее: какие-то прилизанные пижоны со светописцами, которые снимали, как мы спускаемся по дворцовой лестнице, какие-то сопровождающие вельможи… Мы вышли в дворцовый парк, под мелкий и мерзкий дождь, ветер продувал до костей — на Глейзу и Ильсору тут же накинули пушистые манто, нас прикрыли зонтиками и распахнули дверцы мотора.

И моторы были сливочно-белые «сполох-мотор», ясное дело. Самые шикарные.

Король не поехал, только проводил до мотора Виреллу. И опять мы как-то сами собой разделились: наверное, предполагалось, что Глейза поедет с Ильсорой и королевой, а мы с Лэриком и Рошером — в другом моторе, но вышло так, что королева и Ильсора удобно устроились в одном моторе, а мы вчетвером как-то уместились в другом.

Я — с краешку, тихо радуясь, что Глейза — между Рошером и Лэриком. Потому что прикасаться к Глейзе всё-таки страшновато.

А Преподобному, конечно, отдельный мотор подали. Потому что, если уж так посмотреть, он — практически такая же влиятельная фигура, как мои августейшие. Если не больше. Голос всемогущего клира во дворце.

А свита — в «жучках», «мотор-молния», ну сильно всё-таки попроще. И жандармы на мотопедах. Кортеж королевской семьи.

У меня, наверное, должно дух захватывать, да? Королевский кортеж, всё такое… Но вот не захватывало, было почему-то очень нервно и что-то скребло на сердце. Видимо, потому что мои ребята молчали, а может, потому что постовые жандармы снова останавливали моторы и повозки, чтобы кортеж мог пролететь, а с тротуаров на нас глазели озябшие прохожие.

И я так слегка ушёл в себя, задумался непонятно о чём — и вывел меня из этой задумчивости визг тормозов и резкий гудок клаксона. Мотор стоит, жандарм, спрыгнув с мотопеда, тянет вверх с асфальта тётку какую-то, остальные выхватывают оружие, стригут взглядами толпу — а толпа сама поражена и перепугана.

Глейза закричала:

— Что случилось⁈ — и толкнула Лэрика, чтоб открыл дверцу.

Подбежал Шантэр, Лэрик стекло опустил.

— Какая-то сумасшедшая кинулась под колёса.

— Покалечилась? — спросил Лэрик.

— Кажется, только ушиблась. Водители среагировали оперативно. Угрозы нет, ваше высочество. Продолжаем путь?

— А что будет с женщиной? — спросила Глейза.

— Арестуют. Сейчас здесь будут патрульные.

— Я хочу с ней поговорить, — сказала Глейза.

Голос у неё был такой, что Шантэр, который, видимо, по правилам действовал, растерялся. Тяжело спорить с благой принцессой, понимаю.

— Ваше высочество, ваша матушка… — еле осмелился он.

— Сопроводите матушку в Городское Собрание, мессир Шантэр, — сказала Глейза. — А мы останемся. Открой дверцу, заяц!

Шантэр в лице переменился:

— Ваше прекраснейшее высочество, это может быть опасно… пожалуйста…

Но Лэрик уже открыл и выскочил — и мы за ним.

Жандармы оцепили это место: народу кругом собралось видимо-невидимо, смотрели на Глейзу и на Лэрика потрясённо — но кто их осудит. Жандармы отодвигали их дальше, дальше — а людям очень хотелось глазеть. Хоть одним глазком увидеть августейших, ясно.

Белые мундиры службы безопасности моментально прикрыли нас со всех сторон: первый раз я так близко видел настоящее боевое оружие. Как в светоленте прямо. И один из «жучков» причалил к тротуару, оттуда выскочили эти пижоны со светописцами: снимать, видимо, хронику из жизни августейшего семейства.

А мотор Виреллы и Ильсоры проплыл мимо — и королева ещё успела кинуть невероятно неодобрительный взгляд. Следом, так же медленно, проплыл Преподобный — не столько неодобрительный, сколько, судя по лицу, пытался понять, что происходит.

Глейза скинула шубку на руки Рошеру и прошла вперёд, стремительно, как всегда ходила — мы с Лэриком за ней едва поспевали. А там тётка так и сидела на мокром асфальте, лицо у неё было серое, выцветшее и угасшее — и совершенно безумный взгляд.

На Глейзу с Лэриком.

Но тётка не пожирала августейших глазами, как упырь. Чудовищная боль у неё во взгляде была и такая же чудовищная надежда. При том, что тётку держали на прицеле двое жандармов — плевать она на них хотела. Она их просто не видела.

— Вставайте, мэтресса, — сказал Лэрик, подходя. — Холодно, простудитесь.

Протянул руку — но тётка не посмела коснуться. Начала вставать, опираясь на асфальт, охнула — и её серое лицо стало почти белым, как мокрый мел.