Капелька чёрной крови, как слеза, стекла по его щеке. Лео вспоминал — и я понял, что ему ужасно больно до сих пор.

— Они его сожрали, конечно, — продолжал Лео. — Эральд просто не мог долго бороться в одиночку против всех. Джинеру пережил только на два месяца… и сердце у него остановилось в какой-то момент. От постоянной боли, я думаю. Эральд не годился в короли, во всяком случае — в короли Святой Земли, — в голосе Лео появилась такая тоска, что мне стало не по себе. — Ему нужно было стать страшным, пока была такая возможность. Устроить бойню среди элит. Смертельные чистки. А он до последнего верил, что сможет кого-то переубедить…

Глейза всхлипнула.

— А я бы мог! — сказал Лэрик с тихой, но явственной яростью. — Стать страшным. Резню. Только я же один! Я тоже один! Я даже больше один!

— Со мной, — сказал я.

— Вот что, — Лео снова тронул зеркало, и стекло колыхнулось, как зеленоватая вода. — Пока мы говорим не об этом. Мы говорим о благости. И я пытаюсь объяснить, что ваша благость, королевское чудо — такой же дар, как некромантия у Валиена. Что она не предусматривает ни доброты, ни душевных сил, ни особо прекрасных человеческих качеств. Эральд не мог убить, никак, никогда, не мог отдать приказ, не мог эту мысль в голове уместить, а Лэрик уже готов идти в рай в крови по колени — но у обоих королевское чудо, благость, эта местная особенность. И всё. Некромант может быть героем или подонком. И король Святой Земли может быть кем угодно! У принца Бриана почти не проявлялось королевское чудо, дорогие дети, но он был принц Святой Земли — и его обожали женщины. Женская любовь, да. Доверие лесных тварей я тоже не стал бы исключать. Но он убил Эральда Первого, убил королеву Амалию, убил отца Сэдрика и устроил то, что мы все сейчас наблюдаем в Святой Земле… был катализатором, по крайней мере. Ещё вопросы есть?

— Что ж мне делать? — спросил я. — Полный кошмар ведь, да? Никакой святости нигде же, да? И в них нет… а Лэрика убьют же?

— Думаю, пока Лэрику ничего не грозит, он наследный принц. Пока леди Вирелла или леди Глейза… или, в идеале, принцесса Ильсора не родят мальчиков, Лэрик в относительной безопасности, — сказал Лео. — Если, конечно, он не начнёт провоцировать клир, как Эскель.

— Они решили, что Эскель опасен? — спросила Глейза.

— Очевидно, — Лео вздохнул. — Слишком много болтал спьяну. И впрямь сверх меры любил женщин… кто знает, о чём мог рассказать случайной подружке… Вдобавок дерзил направо и налево… тем, кто истинная власть… В общем, вреда от него клиру было заметно больше, чем пользы. Ваш отец ведёт себя намного разумнее и сдержаннее… В общем, если над кем именно сейчас и висит смертельная угроза — так это над Валиеном. Он вас прикроет, я уверен. Не забудьте прикрыть его.

Они переглянулись.

— Можете не сомневаться, — сказал Лэрик. — Валиен теперь именно в моей свите.

— Вот и отлично, — Лео снова вздохнул, но чуть легче. — Ведите себя как дети… насколько это возможно. Играйте. Дурачьтесь. Не лезьте на рожон. Пока у вас слишком мало сил. И не нужно показывать клиру, что вы чувствуете себя под защитой. Если ваши упыри заподозрят — с Валиеном вы немедленно проститесь. Это понятно?

Мы только кивнули, все трое.

Кажется, мы все уже собирались в бой. Лео угадал.

— Сейчас я покажу вам короткий ход в лабораторию, — сказал Лео. — Здесь можно прекрасно встречаться. Во всём Лиловом Чертоге это самое чистое и безопасное место. Второе — комната Алвина на башне. Если будет очень нужно, я приду и туда.

— Без зеркала? — удивился я.

— Вы откроете окно, — сказал Лео. — Только скажите, леди и мессир, что приглашаете меня.

— Мы приглашаем, — тут же сказала Глейза.

— Приглашаем, — сказал Лэрик. — И будем очень-очень рады видеть вас. Вы ведь тот самый вампир, кто был другом Эральда? Вернее, Четверых? Я правильно понял?

Лео кивнул.

— Пойдёмте, — сказал он. — Как бы вас не принялись искать по всему дворцу… Челядь не лазает сюда, упыри тоже избегают, слишком уж тут… греет зеркало. Пусть так будет и впредь.

И мы, конечно, не стали спорить.

Лео научил нас запирать лабораторию. На этих дверях тоже был секретный замок, сильно секретнее, чем на решётках: мы запомнили, где на стене потайной рычажок за отодвигающейся каменной плитой, заперли — и от этого у меня очень похорошело на душе.

А по подвалам мы, оказывается, сделали громадный крюк. Узенький коридорчик выводил к чёрной лестнице впятеро короче, чем все эти наши блуждания по казематам и прочим ужасным местам. Лео проводил нас — и ушёл во тьму, растворившись в ней. Каждый раз поражаюсь, как он тает в тенях.

— Как же он уйдёт, если мы заперли зеркало? — удивилась Глейза.

— По-моему, двери и стены внутри дома для него вообще не преграда, — сказал я. — А может, там ещё какая-нибудь особая лазейка есть, о которой он нам не рассказал. Ну… раз не рассказал, значит, не наше это дело.

Мы вышли на лестницу. На дворе уже стояла настоящая темень — мы долго бегали по подвалу, наступил вечер. Электрические лампы светились тускло. Лэрик прикрутил фитиль нашей керосинки — и вдруг спросил:

— А где мы были?

Глейза фыркнула:

— Так в подвале же! Ты собирался показать Валиену прикованных мертвецов… или кого там… кости дракона? Какую-то гадость. А я пошла с вами, потому что мне скучно.

— Мы ничего не нашли, — сказал Лэрик. — Только нацепляли паутины.

— А я, — сказал я, — всё это время пытался рассказать, что никаких мертвецов там нет.

— И игру мне портил, — кивнул Лэрик.

— Но вообще было весело, — подтвердила Глейза. — Ну или не так скучно, как обычно.

— Это если спросят, — пояснил Лэрик.

Я кивнул.

— Ясное дело.

— Сожрать бы чего, — мечтательно сказал Лэрик. — Вот что. Идите в каморку на башне, а я попробую добыть. Или в парадную часть пойдём?

— А который час? — спросила Глейза. — То ли пять часов пополудни, то ли десять уже…

— Сейчас в зале у Бриана время посмотрим…

Мы поднялись в этот самый зал и пошли к лестнице, ведущей на башню. Везде было светло, электричество горело — и часы в корпусе из резного тёмного дерева, с серебряным маятником, тихонько отзванивали шестой час. Ну вот, обед уже давно закончился, а ужин ещё и не думал начинаться.

А у лестницы с нами чуть не столкнулся парень в гвардейском мундире, высокий светловолосый красавчик. Где ж я его видел?

А он выдохнул, будто сильно волновался:

— О, вот где вы! — и улыбнулся. Ужасно мило, но мне показалось, что как-то виновато и даже заискивающе. — Все с ног сбились, никто не понимает, куда вы делись. Я уже два раза поднимался в башню, конфетка.

— И что ты делал в башне? — ледяным совершенно голосом спросила Глейза. Я даже представить себе не мог, что от неё может исходить вот такое… Её тёплый свет почти не просачивался через холодную злобу. — Рылся в моих вещах?

У красавчика глаза сделались как у побитого пса. И в этот момент я понял: это ж Рошер! С ума сойти…

Честно говоря, я уже как-то привык к мысли, что он — совсем гнусная мразь. Я никак не мог сопоставить кучу светокарточек со свадьбы Глейзы, то, какой ослепительный там Рошер был, в белом, с сияющей улыбкой, лучезарный совершенно — и разговоры Глейзы с Лэриком, эти её «сюпруг», «упырь» и всё прочее… тем более, что все светокарточки врут. После всех разговоров мне уже представилось, что он на самом деле злобный плешивый хрыч, от которого адом шмонит за версту. Но Рошер в любом случае на светокарточки был не похож… никакой лучезарности. Просто совершенно замученный и несчастный, и Дар на него не отвечал, как на пустое место — и на Глейзу он смотрел с настоящим обожанием. Ну да, он был нудный и дуралей, но…

Он еле выговорил — виновато:

— Ну что ты, конфеточка… Просто мамочка сказала, что утром ты почти ничего не кушала, я подумал, что ты голодная…

И у Глейзы пропала злость, она как-то выдохнула. И на лице — отвращение и тошная безнадёжность, опустошённость. Да, как за завтраком.