А я думал, что он прав. Убивать одним желанием я не умею и не захотел учиться, мертвецов поднимать никогда не пробовал, демонов никогда не видел… И вдруг меня осенило.

— Знаете, — сказал я, — я, конечно, полный неуч, ничего не умею и жил всю жизнь в городе, среди простецов. Но у меня есть знакомый вампир, и он даже обещал прийти, если я позову.

— Врёшь! — выпалил Лэрик, но не злобно.

Восхищённо, я бы сказал.

— Это да, — сказала Глейза. — Не может быть же. Вампиров уже нет. С тех пор, как умер Сэдрик, все вампиры сгинули, так говорят. Остались только упыри, они не в счёт.

И вот тут-то я и почувствовал некоторую уверенность в себе.

— Вампиры точно есть, — сказал я. У меня, наверное, голос изменился, получился такой суровый некромантский тон, потому что они как-то подобрались и заулыбались. — Я видел сам.

— А можешь показать? — спросил Лэрик. — Что нужно, чтобы вызвать вампира?

И особой недоверчивости я в его голосе уже не слышал. Только любопытство и отчаянную надежду.

— Смертные не могут увидеть вампира, — вздохнула Глейза.

— Но ведь Эральд видел! — возразил Лэрик. — Сэдрик вызывал духов, а Эральд видел. И Джинера видела, и Алвин. Спроси у отца, он рассказывал.

— Знаете, — сказал я, — я слышал, как вампир отцу говорил, что в городе повсюду знаки от Приходящих в Ночи, чтобы никто из детей не увидел вампира даже случайно. Выходит, могут? Обычные дети, простецы?

— Ничего себе, — сказал Лэрик. — Убедительно звучит. Если вызовешь вампира, хоть на минуточку, хоть чтоб тень появилась и пропала — я первый скажу, что ты очень крут.

— Только ночью, — сказал я. — Они ходят в Сумерки же. После заката, до восхода.

— Ночью всех разгонят по спальням, — сказала Глейза и передёрнулась от омерзения. — Там, где мой сюпруг, никакой вампир не появится, такую степень отвратительности даже мертвец не переживёт.

— Не вопрос, — сказал Лэрик. — Останемся здесь, вызовем сюда.

Я оглядел комнату уже по-новому.

— Придёт сюда? — с той же отчаянной надеждой спросила Глейза.

Я задумался.

— Надо зеркало, — сказал я.

Глейза тут же подлетела к книжному стеллажу — и притащила зеркальце на ножке, в какие девушки смотрят, когда причёсываются.

— Леди Глейза, — сказал я, — он через зеркало пройти должен. Он что, мышь?

Теперь задумались они оба.

— У меня в будуаре — не подойдёт, да? — спросила Глейза. — Какой вампир пойдёт, когда сюпруг в соседней комнате…

— А у меня в гардеробной? — спросил Лэрик. — Там большое. И невысоко висит. Вот засада, полный дворец зеркал, плюнуть некуда — и все какие-то…

— По-моему, не надо в гардеробную, — сказал я. — И в будуар не надо. Я, может, и не прав… но лучшее — если бы зеркало никому из вас не принадлежало… просто где-то висит… в зале где-нибудь… Потому что… я не очень опытный, мне просто так кажется.

— У тебя хоть какой-то опыт есть, — сказала Глейза. — Распоряжайся.

— Чем дальше, тем больше верится, — кивнул Лэрик и подал мне руку.

Я пожал — и Глейза положила свою ладонь поверх наших. И на какой-то миг Дар во мне… такого я ещё не чувствовал никогда! Он шарахнул, как фейерверк, перелился через край, как шипучка из бокала, он не жёг, он сиял!

И принц с принцессой, кажется, почувствовали.

— Будь я проклят, — прошептал Лэрик, — это же обряд! Ты правда некромант.

— Да, — сказал я. — У меня судьба, я принадлежу Предопределённости. И я, видимо, теперь за вас отвечаю.

Мы съели печенье из коробки и разделили пакетик с засахаренными орехами. Мы все ещё поели бы, но никто не торопился принести в башню еды — а спускаться нам всем одинаково не хотелось. Было слишком уютно.

Мне ещё никогда так уютно не было — и августейшим, судя по лицам, тоже было совсем неплохо. Теперь мы сидели на диване уже втроём. Грелись.

— А на самом деле это башня Эральда? — спросил я.

— Алвина, — сказал Лэрик. — Он, когда ещё был королём, здесь запирался, когда все доставали. Прислуга называет «каморкой Одержимого» и старается не соваться… ну вот, мы с Глейзой здесь устроились, как смогли.

— Рисовать и петь песни? — спросил я.

— Очень помогает, — сказала Глейза. — Рисовать придумала я, а песни — заяц, ему всегда музыка давалась. Но теперь он тоже рисует, а я пытаюсь петь.

— Живопись — не моё, — вздохнул Лэрик. — Смотри, — и перевернул один из холстов.

Та ещё оказалась картина. Там было нарисовано тощее белёсое существо с большими дикими глазами, с заячьими ушами, сломанными посредине и висящими, как у собаки, держащее свечку, в темноте, из которой тянулись призрачные сине-зелёные когтистые руки. Отвратительно и выразительно, прекрасно вообще-то.

И понятно.

— Автопортрет зайца, — сказала Глейза. — По-моему, ему неплохо удалось.

— Да вообще! — сказал я. — Здорово удалось, его высочество зря на себя наговаривают, рисуют ничего себе.

Лэрик оценил, улыбнулся.

— Только это лучше никому не показывать, — сказал он. — Нам полагается рисовать цветочки и птичек, если уж мы взялись. Сестра так и делает, у неё всякие солнечные картинки и внизу висят. А меня солнышко не успокаивает, из меня вот это лезет…

Глейза писала такое невозможное солнце, что глаза слепило. Парк, деревья в солнечном мареве, букет на окне — какое-то сжигающее, острое, недоброе солнце. Беззащитные цветы под безжалостным светом. Может, и не хотела такое или я как-то неправильно вижу, но по мне её солнечные картинки выглядели не намного уютнее, чем кошмарные уроды или печальные уродцы Лэрика.

Пели они веселее, чем рисовали.

— А почему Ильсора сюда не ходит? — спросил я. — Вы с ней не дружите?

— Она с нами не дружит, — сказала Глейза. — Она лучше нас ладит с мамой, но дело даже не в этом… не совсем в этом… — и замялась.

— Да брось, — фыркнул Лэрик и сморщил нос. — Ильсора обожает всякие сборища и благотворительность. Они её греют и подпитывают, поэтому младшенькая всегда полненькая… не то что мы, доходяги… у меня есть на этот счёт одна теория.

— Не начинай! — взмолилась Глейза.

— А если это правда? Пусть некромант послушает!

— Заяц думает, что мы такие же ушибленные, как Эральд, — сказала Глейза сердито и печально. — Что Эральд нам всем сбил настройки тем, что был благой по-настоящему, а не просто с королевским чудом. Совсем без шкуры. Отец такой же. Дядюшка Эскель был такой же, даже хуже. Бабуля Талика — заяц её не помнит, а я помню. Мы все не из людей берём благодать, а из мира…

— Вот именно, — сказал Лэрик, и его взгляд сделался очень жёстким. — А младшенькая из людей тянет запросто, они рады отдавать же… У неё королевское чудо, она всегда в благодати просто плещется, отдавать ей не жалко и не больно. И брать не стыдно. И никого особенно не жалко. И я уверен: благие короли до Эральда были ровно такие же. Не как мы — как она.

— Дед был такой же, — сказала Глейза. — Он тоже купался в благодати. Ему было хорошо в любой толпе… как раз там, где нам с зайцем плохо и где отцу плохо. Знаешь, я любила деда… но если бы не он, сейчас было бы иначе. Он идеальный был… для упырей.

— Точно, — сказал Лэрик со вздохом. — Если мы со старшей посещаем приют или госпиталь, нас выскребают до дна, аж до царапин на дне… людям там потом легче, я вижу, им спокойнее, они хоть разок да наедаются, а для нас небо сереет — и хочется блевать их болью. Но дед спокойно ходил по таким местам, ему потом было прекрасно, а они там оставались… взвинченные.

— В иллюзиях, — кивнула Глейза. — Как будто мы пытаемся дать хлеба, а дед — газировки. Сладкая, шипучая — быстрая радость. Зато они готовы были ему всё отдать — и отдавали же…

— Что ж удивляться, что разжирели упыри…

— Страна, насколько я понимаю, тоже разжирела, заяц… но как-то не так, это да… Послушай, Валиен, ты же жил в городе, скажи, простецы любили деда?

— Короля Майгла? — уточнил я. — Конечно! Обожали. Нет, они государя Кеннета тоже любят, но…