Лэрик потянулся, встал, подошёл к книжному шкафу — и неожиданно достал с книжной полки большую жестяную банку сухого печенья в мелком сахаре.

— Хочешь печеньку?

— Не сейчас, — сказала Глейза. — Поставь. Я за завтраком съела что-то… дрянь какую-то… не помню, но не голодна.

— Пироги, — сказал Лэрик. — Всё равно что жевать папье-маше. Но да, печеньки можно потом. Сейчас надо… заправиться как-то надо. Да, ведьмак?

— Я не ведьмак, — сказал я, пытаясь понять, что тут происходит.

Кое-что понимал. Звёздный туман вокруг Лэрика перестал отдавать горючкой, что-то его очистило, а Глейза успокоилась, расслабилась и стала тёплая и полупрозрачная, как пламя свечи. Им в этой странной каморке полегчало. Заметно.

— Ладно-ладно, — ухмыльнулся Лэрик. — Правда, не ведьмак. Да, Глейза? Вообще не тянет?

— Он не просто не тянет, дурачина, — сказала Глейза и зевнула. — Он даже даёт. Там, в Галерее… я почти не помню такого. Разве что — от мамы, в детстве… только вкус у потока другой. А ты прискакал сломя голову, даже сообразить мне не дал. Только сейчас начинаю понимать.

— Просто странно, — сказал Лэрик. — Ему по всему нужно бы быть ведьмаком.

— Ведьмак ведьмаку рознь, — сказала Глейза. — Он сын Шельда, а Шельд тоже не тянет. Поэтому отец его так любит. Приятно разговаривать с тем, кто не пытается тебя сожрать.

— А что я не тяну? — спросил я, хоть уже начинал понимать.

— Благодать, — сказала Глейза. — Что всего удивительнее — ты ж её чувствуешь?

— Да, — сказал я. — Конечно.

— Вот, — Глейза подняла палец, чуть улыбаясь, и сказала брату: — Понял теперь, бестолочь?

— А Эральда-то вы зачем достали из рамы? — спросил Лэрик.

Глейза мотнула головой, выдернула из причёски шпильки, снова мотнула. Рассыпала по плечам золотистую гриву. Невероятно красивая, уставшая и больная принцесса. И тёплая, очень тёплая. Как-то иначе я начал её видеть — и она казалась ещё красивее, чем в столовой. Её бы нарисовать…

— Он сказал, что хочет улыбку скопировать. А меня занесло. У тебя когда-нибудь было такое, что аж больно, когда кто-то закрывает дыру? — и потёрла грудь, будто сердце у неё щемило. — Как тебя звать, паж? Ах да, Валиен… Валиен, я ужасно дурила внизу, забудь.

— Сюпруг до костей обожрал? — спросил Лэрик сочувственно.

— Все хороши, — фыркнула Глейза. — Рошер, мама, Даурин, Преподобный Хирс… да ну. Хорошо, что сегодня никуда идти не надо. Я бы и завтра не пошла, но — с утра благотворительный бал в ратуше, вечером — в оперу, к ночи снова один скелет останется, а Рошер непременно сунется мои кости догрызть. Как подумаю — тошнит.

— Набить бы ему морду… — мечтательно сказал Лэрик.

— Я попробую, — сказала Глейза. — Всё ещё тошно, заяц.

— Понял, — Лэрик даже улыбнулся тенью улыбки, встал и подошёл к пианино.

То, что произошло дальше — как в старину говорили, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Лэрик открыл клавиши и врезал. Здорово, надо сказать, врезал — как профессиональный тапёр в каком-нибудь паршивом заведении, где собирается шпана и всякие такие девицы. Мелодия — вот точно такого сорта. Похабнющая — у меня челюсть отвисла. Но это ещё бы полбеды.

Потому что он запел. Принц. С такой интонацией, что у меня щёки вспыхнули.

— Тёплым вечером бродишь по бульвару,

Может, встречи ждёшь или ищешь пару?

Жизнь, Эрика — смех, истерика,

Дойдём до скверика — и фарт лови!

И у Глейзы вспыхнули бледные щёки. Она вскочила и подхватила с жаром и азартом:

— Смейся, Эрика, целуйся, Эрика,

Зли святош — забудь запреты, Эрика,

Ты ни слов, ни дел не бойся, Эрика —

Крошка Эрика, бойся лишь любви!

— Подпевай, ведьмак! — подмигнул Лэрик и выдал лихую импровизацию.

— Я слов не знаю… — пробормотал я, ухмыляясь и чувствуя себя ужасно глупо.

— Учи! — весело приказала Глейза.

И они допели до конца. Текст — чем дальше, чем красочнее. А пели просто здорово, с огоньком пели, так, как и надо петь такие рискованные глупости.

А пока они пели, я видел и чувствовал, как они разжимаются и успокаиваются. Румянец у них появился, блеск в глазах. И под конец песенки они согрелись и светились так, что это было почти видно — искристым таким ореолом, только прищурься.

— Слушайте, — сказал я, когда они допели, — а откуда вы-то слова знаете?

— На каком-то пьяном сборище зажигал Сэгл из Малого Совета, — сказал Лэрик. — А у меня редкостная память на рифмованную чушь. Глейзе очень понравилось.

— На пьяном сборище? — поразился я.

— Ах, ну да, на вечернем рауте в честь Святой Варсонны при Луне, — хихикнула Глейза. — А может, ты другие песенки знаешь?

— Такие? — спросил я. — Ну… вообще-то, кое-что слышал. Только я не умею петь. У меня музыкального слуха нет.

— Ничего, — сказала Глейза. — У Лэрика абсолютный, он подберёт.

— Ну… вот такая есть, — вспомнил я и попытался им спеть «А на окраине фонарики погасли».

По-моему, не так и хуже их куплетов про Эрику. Они так радостно слушали! В жизни никто и никогда так не слушал, как я фальшивлю — а я даже, кажется, поменьше фальшивил, чем обычно. Благодарная публика же!

Лэрик впрямь быстро ухватил мотив:

— … А с нею был один из Перелесья родом,

Который ромом запивал кавойе с мёдом,

Ходил с пером и был законченным уродом,

С него тогда мы сбили кепочку и спесь!..

И вот тогда-то, когда мы с принцем кривлялись, как могли, и пели дуэтом дурацкую дворовую песенку, а принцесса слушала и пыталась подпевать, и даже осенняя серость за окнами казалась чуть светлее — вот тогда я и понял, зачем Шельд меня притащил во дворец. И что Лео имел в виду. Даже если они оба не догадывались.

Лэрик был не принц Скука и не принц Злюка — и никакой не скучающий и обленившийся аристократ, как я воображал. И Глейза… в общем, они правда были правнуки Эральда. Оба. Настоящие. В такой беде, какую я даже представить себе не мог.

Лэрик мог смеяться так, что все его лучезарные официальные портреты выглядели серой подделкой. Когда смеялась Глейза — у меня сердце замирало. Но не в том дело… я начал чувствовать, что им всё время больно. Даже когда они смеются.

У меня появилась дикая мысль, что…

— Дайте мне печеньку! — весело сказала Глейза. — Теперь хочется поесть.

— Ага, — Лэрик поставил на стол коробку.

И они накинулись на печенье, как давно голодные, грызли с жадностью.

— Сладкое, — блаженно сказал Лэрик. — Редкая радость.

— А обычно вы не чувствуете вкус? — спросил я.

— С утра — почти никогда, — сказала Глейза и хрустнула печеньем, как белка.

— А я — иногда чувствую, — сказал Лэрик. — Когда никому из упырей не приходит в голову наказывать меня или шантажировать отца. Нечасто, правда.

— Зато со мной всё ровненько, — сказала Глейза. — Сюпруг много не сожрёт, а упыри после свадьбы не суются… — и вдруг спохватилась. — Слушай, а мы вообще-то можем об этом говорить? Расслабились…

— Слушайте, августейшие особы, — сказал я. — Есть ощущение, что меня судьба ведёт. И вот, в том числе, сейчас, сюда. И это, наверное, для того, чтобы вам помочь… защищать вас, всё такое. Поэтому вы мне, пожалуйста, говорите всё, что может мне помочь вам помочь… так говорят вообще? Неважно. Вы же поняли?

— Суровый страж, — хмыкнул Лэрик. — Упыри в ужасе.

— Принц, — сказал я. — Я некромант.

— Их послушать, так каждый упырь — некромант…

— Я правда…

— Заяц, — сказала Глейза, — он правда. Я чувствую.

Лэрик щурился и морщил нос. А я не знал, как объяснить. Я ничего толком не умел. Дар полыхал во мне, как костёр, в который выплеснули ведро горючки, мне было больно от жара, жалости и ужаса — но ни объяснить, ни доказать…

— Ну да, — задумчиво сказал Лэрик. — Ты тёплый. Даже горячий. И ты, значит, можешь, что все некроманты? Убивать одним желанием, мертвецов поднимать, демонов гонять, с вампирами общаться?

Он мне не верил ни на грош и честно старался не издеваться.