— Юного мессира ожидают в гостиной.

Честно говоря, я бы ещё почитал. Не хотелось уходить. А тут ещё заглянула Рафка:

— Ну что ты тут сидишь с газетами⁈ Дедушка приехал!

И меня резко кинуло в жар. Но уже точно нельзя было не идти.

Мне очень не хотелось общаться с этим мессиром, кто бы он ни был, без Шельда. Вот очень. И всё внутри жгло, жар поднялся до горла. Но Рафка меня чуть не волоком тащила.

Я всё-таки спустился в гостиную за ней. И увидел, что там и Лекса, и леди Лирма — и что дед-то не мой, а их, сестёр. Потому что этот мессир точно был отцом леди Лирмы, а не Шельда. Белый. Не седой, а именно что белый.

Мы с ним взглядами встретились, когда я ещё стоял в дверях — и я опять как-то слишком многое понял.

Во-первых, что этот статный и белоснежный мессир, у которого глаза такого же рубинового цвета, как у ручных белых мышей, мне совершенно не рад. Лицо бесстрастное, взгляд спокойный — а внутри сплошное раздражение. Недовольство. И мной, и, кажется, Шельдом — но это уж не наверное.

Во-вторых, что он вообще оценивает, стоило ли оставлять меня в живых. Он это так… не знаю… очевидно, наглядно, прямо громко думает, что я почти слышу.

А Рафка радостно сказала:

— Дедуля, а вот Валиен!

А мессир дед смерил меня взглядом и сказал леди Лирме:

— И в кого это белые в роду у Шельда?

Леди Лирма рассмеялась:

— Ну уж не в самого Ворона! И ты не должен сердиться на него, папочка.

— Парень с Даром, это правда, — сказал дед. До изумления молодо выглядел для деда, и я подумал, что это очень нехорошо, а почему — не понял. — Но его воспитывали простецы. Не знаю, как вы будете это исправлять. Понимаешь, Лирма, он ведь не оттого белый, что есть какие-то природные предпосылки, ты права. Не в отца же! Он просто воспитан послушным скотом. И как ты будешь учить этого зайчика охоте на волков? И кушать мясо с кровью? Он не сможет. Слабый.

Вот так даже?

Нет, не было мне страшно. С тех пор, как я наорал на Шельда — что-то во мне сильно изменилось. Видимо, меня плохо учили заменять гнев чувством вины. Виноватым я себя не чувствовал ни секунды. Уж перед этим белым дедом — точно.

— Вы знаете моё имя, мессир, а я ваше — нет, — сказал я.

— Я Орин из дома Белого Зверя, — ответил он нехотя.

«Белой Крысы!» — подумал я радостно и сам удивился, какой я, оказывается, вредный тип. Вот почему Лирма — Крыса. По отцу. Прости мне Господь.

— Я рад с вами познакомиться, — сказал я. — Только мне кажется, что вы ошибаетесь.

— В том, что ты гораздо белее, чем я? — ухмыльнулся Орин. — Изнутри, дитя, изнутри. Это не исправить никакими красками. Белые — слабые, ведомые, зависимые. Корм.

— И король Эральд? — спросил я.

Совершенно не ожидал такой реакции. У Орина судорога дёрнула щёку.

— Ты это в приличном обществе не ляпни, — сказал он с отвращением.

Меня занесло.

— Чтобы благородные мессиры не испугались? — спросил я самым наивным тоном.

Сёстры смотрели на меня во все глаза: удивились. Лирма хмурилась. А Орина я, кажется, просто поразил. Он рассматривал меня как удивительную невидаль.

А я спросил:

— Мессир Орин, а Белый Зверь — это какой зверь?

— Знаешь что, — сказал Орин, щурясь, — будь ты моим сыном, я бы заставил тебя препарировать кошку. Впрочем, собаку.

— Интересно, — сказал я, — а в чём собака виновата? Когда на кого-то злишься, препарировать надо его тогда уже. А не собаку и не кошку, которые ни при чём.

— Ты просто боишься крови, белый, — бросил Орин.

— Ничуть, — сказал я. — Я просто думаю, что вы говорите несправедливо.

Лирма всплеснула руками:

— Не здесь, я прошу! Ковёр!

— Хорошо, в лаборатории, — сказал Орин. — Поглядим, чего стоит весь этот дурной форс.

Я только пожал плечами.

— Сумасшедший, — восхищённо шепнула Рафка.

— Пока спесь не сбили, — сказал Орин.

— Попробуйте, — сказал я.

Почему-то он думал, что мне будет плохо. А мне совершенно неожиданно было хорошо! Я даже удивился, насколько хорошо! Этот жар, Дар мой, горел, полыхал во мне, но не жёг, а разлился по всем сосудам жидким огнём, как какой-то сказочный эль! И щёки загорелись. Мне было весело, зло и весело. И главное: я вдруг вспомнил запрещённую книгу, которую цитировал Шельд. Этот жар внутри — это же Божий огонь!

Что бы вы все ни думали — Божий. Огонь.

В этот момент я был Шельду благодарен всей душой. Этой цитатой он просто клетку сломал, в которой я был заперт все эти годы.

Орин пошёл в лабораторию — и я пошёл. Что я там увижу — уже знал, был морально готов. И вот что: я не испугаюсь ада, думал я. Эральд не испугался — и я не испугаюсь, как бы ни повернулось. И буду драться, если что.

Хотя в лаборатории было очень мерзко. Но Дар горел во мне — и я просто остановился напротив Орина и смотрел. Ждал, что он будет делать.

А он вытащил из ножен, скрытых в рукаве, нож с костяной рукоятью — и протянул его мне.

Человеческая кость, подумал я. Это была рука. Кость руки.

А на стеллаже, рядом с черепом козла, лежал обычный ножик с потемневшим лезвием и деревянной ручкой, замотанной полоской залоснившейся кожи. Я его взял.

И сказал:

— Спасибо, мессир Орин, у меня есть. Что делать-то?

Орин усмехнулся. Хотел снисходительно, но почему-то получилось… как-то иначе. Изобразил, обозначил ухмылку. И взял с того же стеллажа черепушку, наверное, крысы — по зубам похоже, жёлтые такие длинные резцы.

Челюсть с верхней частью черепа кто-то скрепил проволочкой.

— Храбрый и сильный? — спросил Орин, протягивая черепушку мне на ладони. — Ну, подвигай его.

Я взял черепушку. Лёгонькие косточки, уже совсем засохшие. Да, крыса. Подвигать?

— Что смотришь? — спросил Орин презрительно. — Впервые видишь? Впусти Дар в него. Дай своей крови.

Крови — это правильно, подумал я. Когда идёт кровь, хоть чуть-чуть, всё обостряется, мир становится чётким и ярким, зрение — острее и точнее, думается легче. Хорошо.

Я отложил в сторонку черепушку. Посмотрел на руки, на нож — и надрезал левую ладонь, сбоку, немного.

И кровь вспыхнула на ноже! Засветилась, как спиралька в загорающейся электрической лампочке — красным, огненным, рдеющим! Так удивительно!

Божий огонь, подумал я восхищённо. Упоённо! И взглянул на череп.

Увидел его как-то странно, совсем особо — будто могу впустить в него этот рдеющий свет, этот ток. И впустил!

Давай, думал я, давай, щёлкни! Ну, щёлкни!

И черепушка щёлкнула челюстями!

— Здорово! — заорал я. — Смотрите, мессир! Так, да⁈ Так⁈

И ещё разок — щёлк!

И взглянул на Орина. А он щурился и морщил лоб — и наблюдал внимательно и напряжённо.

А я — ещё раз: щёлк! Щёлк! И чувствовал, как моя физиономия расплывается сама собой! Наверное, в довольно-таки идиотской улыбке — но я ничего с собой поделать не мог.

— Хм… — пробормотал Орин. — Любопытно. Ты раньше — никогда?

— Не-а! — сказал я. Так и лыбился радостно. — Здорово же, да?

— В своём роде здорово, — сказал Орин, качая головой. — Может, Шельд и прав…

— Да точно! — сказал я без тени сомнений. — Не «может», а даже не сомневайтесь, мессир. Отец прав на все сто!

— Что за идиотский жаргон — «на все сто»! — сморщился Орин. — Ладно, кости ты двигаешь. Но это не всё. Убей.

— Кого?

— Найди кошку.

Сразу убил мою радость. Одним ударом.

— Знаете, мессир Орин, — сказал я, глядя ему в лицо, — это и глупо, и жестоко. И убивать кошек своего отца я точно не буду. И вам не дам, понятно⁈

— Ты мне грубишь⁈ — поразился Орин.

— Вы ж говорили, что я слабый, — сказал я.

Злился я ужасно. Я вообще за эти два дня злился больше, чем за целый год, наверное. Шельд велел мне не чувствовать себя виноватым за то, что я не делал — и я как-то очень легко это понял. И мне было странным образом хорошо от злости. И Дару хорошо. Будто эта злость срывала с нас с Даром какие-то цепи и верёвки.