— Тут сложно, — сказал Лэрик. — Насколько я понимаю, королевское чудо — это дети короля. Оно как-то сильно завязано… с церковными службами, с родством, с правом на трон… Нас всех ведь благословляют в храме Сердца Мира и Святой Розы при нерукотворном образе — и предполагается, что именно в этот момент появляется… вероятность, да, Глейза?

— Случись что-нибудь с отцом, не дай Господь — Лэрика коронуют, а у наших с Рошером будущих детей королевское чудо не проявится или проявится еле-еле, чуть заметно, — сказала Глейза. — Но если, допустим, у нас с Рошером родится мальчик… и с зайцем что-нибудь тоже… то королевское чудо у нашего сына может проявиться сильно и внезапно.

— Дед как-то обмолвился, — задумчиво сказал Лэрик, — что королевское чудо раскрывается по-настоящему только после коронации… не знаю… мне кажется, у меня было всегда. И у сестёр… но все зудят, что мы необычные. У дядьки, например, дар не такой уж и сильный был, с отцом не сравнить, чувствовалось…

— А ещё дед рассказывал, что у Алвина была просто вспышка в день, когда короновали Эральда, — сказала Глейза. — Что Алвин Эральда из смерти вытащил, буквально. А его собственная коронация никакого всплеска не дала… и потом благодать в Алвине еле-еле теплилась… вообще, интересно, да.

— И вот смотрите, — сказал Лэрик, — из принцесс мы же знаем только бабулю Талику…

— Бабуля умерла, когда тебе четыре года было, — сказала Глейза. — Что ты можешь помнить, заяц?

— Благодать! — возмутился Лэрик. — У неё на коленях сидеть было так здорово! От неё прямо пахло благодатью!

— Ладаном от неё пахло, — печально улыбнулась Глейза. — Ну да, ты всегда вопил: «Бабуля, не уезжай!»… Знаете, было время — я думала, что она правильно в монастырь ушла. По крайней мере, упырям не достать… А вот сейчас пытаюсь вспомнить её… смотрю на портреты… невесёлая у неё жизнь была, ребята…

— А наших остальных родственников с благодатью ты вчера видел, — сказал Лэрик. — Почему-то они самые упыри и есть. Все эти двоюродные тётушки, троюродные дядюшки, кузены, кузины, ещё какие-то там… остатки королевского вина: глоток — из колодца, глоток — из болотца…

— Вдруг в голову пришло, — сказал я. — А если они упыри именно потому, что им вечно благодати не хватает? Своя ушла или не унаследовали… и хотят они её, ну… как в других странах к власти рвутся…

— Заметь, ведьмак: у нас не рвутся, — хмыкнул Лэрик. — Вернее, рвутся только такие психи, как принц Бриан… но я сейчас думаю, что ему Эральд, отец Эральда, может, тоже благодати не додал? Просто вот отец дядьку любил, впрямь любил, а Эральд Старший, быть может, недолюбливал Бриана?

— И он счёты свёл? А почему нет…

— Он, быть может, хотел, чтобы его кормила деточка…

— Тогда он был совсем не в своём уме, заяц: сперва продать деточку аду, а потом от благодати ждать…

— Ну что он был малость не в своём, это ясно же…

— А вот интересно, — сказал я, — что за человек был Эральд Старший? Нет, понятно, что отец… но вот сам по себе?

— Его здорово не любили при дворе, — вдруг сказала Глейза.

И тишина. Я сам обалдел.

— А Гектор? — прорезался Рошер.

— Ну… с Гектором они росли же вместе… вот если Эральд Старший Гектора любил, а Бриана — нет… У Гектора был государь-благодать, а брат — в сторонке, вечно голодный…

— Ты не слишком горячо взяла? — поражённо спросил Лэрик.

— Нет, — фыркнула Глейза. — Вот смотри: двор ведь на защиту государя и государыни не кинулся, при том, что Эральд Старший был благой. Я даже представить себе не могу, что он должен был вытворять, чтобы при таком раскладе подданные не рвались умирать за короля…

— Ну так… я не знаю… ад же…

— Заяц, смотри: в летописях, во всех летописях, пишут, что доверие лесных и полевых тварей чуть ли не основной частью королевского чуда было у Эральда Старшего. И женская любовь. А он любил только жену… это хорошо, но что делал с девицами, которые хватались за рукава? А ещё он обожал охоту. При том, что зверьё ему само в руки лезло.

— И Бриан грохнул его на охоте…

— Чего-то мы не знаем об Эральде Старшем, заяц.

Ни к какому умному выводу мы тогда так и не пришли. Слишком мало информации — можно как угодно судить и рядить, но всё равно ведь непонятно, кто прав, а кто ошибается. И Эральд Старший, получается, мог же быть вообще любым, да? Ведь нашего Эральда не он воспитывал — он его даже не видел же…

Думать об этом мне было как-то печально. Но думать было надо: всем нам хорошо бы понимать, с чем имеем дело.

Ужинать нас позвал мажордом из-за двери.

Мы переглянулись и осознали, что притащить коробку печенья на двоих, которым есть не хочется, и принести еду на четверых, которым хочется — это сильно разные вещи. И рискнули спуститься — на сей раз не в покои Лэрика, куда нас теперь не тянуло вообще никак, а в покои Глейзы и Рошера.

— Это были комнаты бабули Талики, пока она ещё была девушкой, — сказала Глейза. — Но мы тут всё немного переделали.

Портрет бабули Талики висел у них в гостиной. Бабуля Талика, ровесница Глейзы, оказалась очень тоненькой, полупрозрачной какой-то, очень светленькой девочкой с громадными синими глазищами, настороженными, почти испуганными.

Я подумал, что ей, наверное, страшно хотелось спрятаться от этого всего, поэтому она в монастырь и ушла. Бабуля Талика выглядела намного уязвимее, чем Глейза — просто девочка, не боец.

И тут я понял, что Глейза — боец. Меня это очень порадовало — и тут же я вспомнил:

— Так, ужин — хорошо, но можно в спальню заглянуть?

Они показали. Глейза так и не вошла, остановилась на пороге, а Рошер вошёл со мной.

— Я вот тоже думал: зачем зеркало прямо напротив постели, — сказал он. — Но… отражение очень красивое бывает, в общем, — и смутился.

Отражение Глейзы, конечно, подумал я и тронул стекло.

Ещё не коснулся, а уже понял. И Рошер догадался по моему лицу, кажется.

— И тут? — спросил он, хмурясь.

— Да, — сказал я. — Валим отсюда.

Мы так быстро слопали ужин — ну вот я только завтрак так иногда пытался заглотить, когда отчаянно опаздывал в школу. Без разговоров. Рассовали по карманам гренки, марципан и печенье с пряностями, прихватили с собой заварник с травником — и рванули наверх, бегом.

Будто тут жгла каждая минута.

Причём, мне кажется, не только я так чувствовал.

Влетели в свою каморку на башне, отдышались. Сердце у меня так колотилось, будто я вор, за которым жандармы гонятся.

— Вот это встряхнуло, — выдохнул Лэрик.

— Я одного не понимаю: как мы там жили-то? — Глейза передёрнулась. — Не просто неуютно, а прямо… опасно же!

Рошер ухмыльнулся и пожал плечами:

— Ну, это вы чувствительные! Мне вообще ничего никак. Вы побежали — и я побежал.

Нас насмешил и немного успокоил.

И мы уже не торопясь напились травника — из двух чашек, Рошер и Глейза из одной, а мы с Лэриком — из другой. И печенье съели. Это выглядело тем ещё уморительным приключением, Лэрик хихикал и возмущался сразу, клял походные условия, Глейза и Рошер толкались и тыкались, а мне вдруг полезли в голову мрачные мысли.

Я никогда раньше не спал на полу. И не раздеваясь ведь придётся.

И с нами будет девушка. В походных-то условиях.

И если бы это была не Глейза, меня бы это наверняка дико смущало, мучило и вообще… Но Глейза… не думалось о Глейзе, как о любой другой девушке в такой ситуации. И не потому что Глейза — жена Рошера, и даже не потому что Глейза — принцесса.

Отчасти, наверное, потому что Глейза — теперь моя сестра и тот человек, кого мне надо защищать, так считал Дар, а тело с душой — подчинялись, что ж. Любить мне её можно, а думать всякое — нет. Прямо категорически нет. Странно, да?

И когда я это понял, перестал напрягаться и нервничать. Понял, что если для дела понадобится до неё дотронуться — у меня хватит храбрости. А ещё понял, что она тоже отнесётся спокойно: видел по ней.