А вообще они были друг на друга похожи до изумления. С одинаково синими глазами, с одинаково чистой и нежной кожей, одинаково бледные, все с золотистыми волосами… похожие, в общем. Но какие-то звуки издавала только младшая принцесса.

Королева и Ильсора увлечённо обсуждали сначала пирожные, потом пряности и тропические фрукты, потом перешли на курорт в Заозерье. Лэрик зевал, с заметным отвращением жевал пирог и не знал, куда себя деть. Глейза читала так, будто вокруг безлюдный парк. Шельд вполголоса рассказывал Кеннету о каких-то типах из клира, которые сделают всё, чтобы некий Илрис не подтвердил права на наследование титула — и Кеннет заинтересованно слушал, даже забыл откусить слойку с грибами. А я думал, что сейчас взбешусь.

Нет, от Кеннета впрямь исходило тепло. И от Лэрика, если разобраться. Даже от принцесс. Но у меня это всё почему-то поднимало Дар, он уже в груди разгорался, а вместе с ним — совершенно неправильная и неуместная злость.

— А мессир Рошер ещё не во дворце? — спросил Шельд.

Глейза впервые подняла голову.

— Рошер ушёл вечером и ещё не появлялся, — сказала она с отвращением. — Полагаю, прекраснейший мессир Шельд, Псам Господним хорошо бы это знать. Может, из дружбы с отцом, вы сделаете мне приятное и узнаете, где шляется мой муж?

Королева немедленно сделала испуганные глаза: ах, как можно о таком вслух! Кеннет только вздохнул. А Шельд улыбнулся:

— Это же не секрет, прекрасная леди. Мессир Рошер вчера был в Офицерском Собрании, потом остался на митинге партии Богоизбранных. Закончили они далеко за полночь, а мессир, видимо, до утра с кем-то доругивался. Как я теперь понимаю, заночевал в их штаб-квартире.

— Спасибо, — сказала Глейза. — Любимчик Святейшего папочки вместе с его щеночками политику делает, я поняла. Значит, в спальню впускать можно? Или там всё-таки есть девки?

— Ах, Глейза, как грубо! — выдохнула королева с таким видом, будто сейчас упадёт в обморок. — При посторонних!

— Пхи! — фыркнула Глейза. — Шельд нам менее посторонний, чем мой… сюпруг.

От злости Глейзы мне почему-то полегчало до полной благодати. Вернее, именно сейчас я очень чувствовал то тепло, которое от неё исходит, хотя совершенно не понимал, почему так. А ещё, чем больше она злилась, тем больше мне казалось, что она хорошая.

— Ты не смеешь! — негромко, но недобро сказала королева.

— Глейза, — сказал Кеннет ласково, — звезда моя сердитая, покажи, пожалуйста, Валиену что-нибудь интересное, пока он не заснул за столом. Он впрямь новичок, ему пока тяжело…

И Глейза взглянула на отца с такой же жаркой благодарностью, какую я сам иногда к Шельду чувствовал. Но остальные не одобрили: Лэрик смотрел скептически, а Ильсора — прямо возмущённо.

— Пойдёмте, Валиен, — сказала Глейза мне.

И мне стоило очень большого труда не выскочить из-за стола, роняя приборы и грохнув стулом.

— Государь, — сказал я радостно, — спасибо большое! Мне правда… интересно очень. Мне вот отец рассказывал про Галерею Эральда…

— Иди-иди, — сказал Кеннет, чуть улыбаясь. — Иди, всё хорошо.

И по лицу Шельда я понял, что всё хорошо.

А по лицу королевы я понял, что она меня не одобряет и не одобрит.

И всё это как-то очень сильно отличалось от того, что я ожидал тут увидеть.

Мы вместе вышли из столовой — и Глейза почти побежала вперёд, а я за ней.

И думал: она ведь замужняя дама уже. А кажется девочкой. Выглядит совсем как девочка. Впрочем, на два года старше меня ведь, а два года — совсем немного… И тепло сейчас от неё текло… звёздным каким-то облачком летело за ней, не знаю, как по-другому сказать. Видел не глазами, но…

Вот с тех пор, как заставил ту крысиную черепушку пощёлкать челюстями — Дар мой обострился ужасно, стал чувствительный, как кожа на месте ожога. Начал реагировать на всё подряд — так, что даже не успеваешь сообразить, что за ерунда творится.

А Глейза добежала до зала, где зимний сад, резко повернулась — и втолкнула меня в нишу, в кусты какие-то в розовых цветах. И остановилась, чтобы меня рассмотреть.

Невероятно красивая. И очень злая, в ярости просто. Как рассвирепевший от человеческих грехов вестник Божий. Белый шёлк — как крылья.

И спросила — зло:

— Ты впрямь его сын?

— Да, — сказал я. Растерялся. — Я ещё не привык просто. Он меня позавчера забрал, я ещё… не знаю… не соображаю ничего.

Ответ идиотский, но Глейза как-то поостыла. Выдохнула. И вид у неё сделался уже абсолютно непонятный, она будто ждала от меня чего-то, а я не понимал, чего именно.

И догадался прямо спросить:

— Леди Глейза, если мне надо что-то сделать, вы скажите — я сделаю.

Она прищурилась, снова злилась:

— Вот как? А если сделаешь — что попросишь в награду?

Я только плечами пожал.

— Да ничего… просто так… ну вы же не будете луну с неба просить, да? А то, что могу, я просто сделаю, — и как ляпну сдуру: — Вас же достали все, да, леди? Утомили? Если мне надо просто исчезнуть и не отсвечивать, вы скажите, где та Галерея, я туда пойду, а вы — куда захотите.

И вот это её поразило. Глаза у неё расширились, хотя и так были громадные… какое-то злое удивление вышло, я даже не думал, что такое бывает.

— Просто пойдёшь?

Я просто кивнул.

И тут она расслабилась. Как-то обмякла вся, плечи у неё опустились, а лицо сделалось… даже не печальным, а безнадёжным каким-то. И вздохнула.

— А что, — спросил я, — это плохо, что я… что я — что? Я глупости всякие несу, да?

Она встряхнулась. Натурально Божий вестник, белый и золотой. Дело даже не в том, что красивая, хотя — очень… а вот что-то особенное было в ней.

— Ладно, — сказала она. — Шуруй за мной, Валиен. Смотреть на Четверых.

— И вы их так зовёте?

Глейза усмехнулась — и я понял, что да, ничего она уже не девочка. Дама. Которая уже как-то совсем не как девочки всё понимает и воспринимает.

— Я не люблю туда ходить, — сказала она. — И никто не любит, если по чести. Но тебе покажу, раз уж тебе так интересно. Что, после картины на главной лестнице?

Я опять кивнул. Я не понимал, как можно не любить. Я бы, кажется, жить остался рядом с Эральдом. Но у Глейзы были какие-то свои резоны, и спрашивать я не рискнул.

И мы с ней вышли в эту галерею, не такую уж и длинную, освещённую только специальными такими электрическими лампами, которые подсвечивают картины. Поэтому картины тут сияли все в полумраке. Я подошёл поближе — и у меня дух захватило.

До боли в груди. Опять, как на лестнице.

На самой первой картине Эральд и Алвин сидят на троне. Все видели трон государей Святой Земли, ещё в школьных учебниках и по истории, и по закону Божьему, и по газетам знают — символ государственной власти и вообще всего. Тёмное резное дерево, над троном — государственный штандарт с Сердцем и Розой, алый и золотой… Но эти двое — они на нём сидели, как на одном стуле, если в классе мест не хватает… И видно, что толкались и тыкались — и Эральд только что прям ржал в голос, а у Алвина такой вид, будто он мелкую гадость сказал и ждёт реакции.

И я уже по этой картине начал понимать, а когда дошёл до конца галереи — понял окончательно. Мало того, что Четверо были совершенно живые на этих картинах — они были совершенно счастливы. Я никогда не видел, чтобы люди были настолько счастливы рядом, просто от дружбы. Я смотрел, как Алвин учит белую собачку стоять на задних лапах, держит у неё над носом кусочек сахара, а Джинера смотрит и хихикает… Как Сэдрик с видом эксперта рассматривает старинные ножи в роскошном ящике на бархате, а Эральд и Джинера, пытаясь делать серьёзные лица, что-то показывают пальцами… Как Сэдрик делает вид, что пытается отобрать у древней мраморной статуи жреца мраморный же череп, а Джинера, дурачась, обнимает жреца за шею…

Собственно картин этот Дингль написал всего четыре — считая ту, самую большую, на лестнице. Но здесь, в Галерее, выставили целую кучу набросков, эскизов… их лица, их позы… Сэдрик с книгой… Джинера сматывает клубок, а Алвин с видом мученика за веру держит ей нитки… смеющийся Эральд. Дингль очень любил рисовать, как смеётся Эральд. С разных сторон. То хохочет, то просто улыбается… И я смотрел на смеющегося государя и думал: вот же интересно, на всех, буквально всех портретах, которые по всему городу висят, и в школе, и везде — Эральд улыбается сравнительно сдержанно… даже холодновато, если знать, как он на самом деле…