Я же с детства постоянно видел портреты Эральда. Но я никогда раньше не видел, как он хохочет. А ещё я подумал, что Четверых никогда не изображают вместе… и в этом было что-то злобно правильное, но я не мог сообразить, что.

— Ты ещё жив? — спросила Глейза.

— Что мне сделается, — сказал я растерянно.

— Тогда смотри ещё, — и она показала на окно в начале Галереи.

За окном снова лил дождь и мок прекрасный дворцовый парк.

— Куда? — удивился я. — В окно?

— На стекло, — сказала Глейза. — Подойди ближе. Вот.

Я подошёл.

На стекле было нацарапано сердечко, в которое кто-то с очень красивым и очень странным почерком, с длинными хвостами у заглавных букв, вписал имена Четверых. Под ним жёстко, глубокими царапинами, буквами, наклонёнными против обычного наклона было написано: «Врата ада заперты. 10-й день св. Фелиона, год н.э. 856», а ещё ниже, изящно и мелко: «День Двух Королей, благослови Господь». Под всеми надписями, крупными и кривыми печатными буквами вывели: «Святая Земля и Златолесье = союз и любовь».

— Это они писали? — еле выговорил я.

— Готов. Ревёшь, — сказала Глейза странным тоном и достала платок. — Вытри лицо. Да, они. Понимаешь, почему мы сюда почти не ходим?

— Нет, — сказал я и шмыгнул носом, хотя очень старался не шмыгать. И платок деликатно не взял: ещё бы мне сморкаться в платок благой принцессы. — Я бы ходил.

— Порыдать?

Я так и не понял, злится на меня Глейза или сочувствует. Ну и наплевать.

— Нет, — сказал я. — Повидаться просто… Интересно, чем на стекле выцарапывали. Гвоздём так чётко не нацарапаешь, как пером написано.

— Алмазом из королевского перстня, — сказала Глейза. Скинула обороты.

А, алмазом… тогда конечно…

Я уже думал, что было бы здорово до невозможности притащить сюда этюдник… ну ладно, просто блокнот и карандаш… попробовать скопировать… не говорю о картинах, но хоть один эскиз, хоть немного похоже чтоб было. Чтоб у меня был хохочущий государь. Потому что он так смеялся… я понял, что мне будет нужно видеть, как он смеялся. Или вспоминать хотя бы.

Я даже уже почти открыл рот, чтобы спросить Глейзу, нельзя ли будет тут порисовать — но вдруг увидел на стекле, ниже, в углу, ещё какие-то почеркушки.

«Мы вас помним, вспомните о нас!» — мелкий угловатый почерк.

Кривой рисунок разбитого сердца.

Я взглянул на соседнее окно.

Если смотреть сбоку — тоже видны царапины. Но сбоку сложно прочесть.

Я перешёл.

«Дед, они здесь», — старательный округлый почерк, как в прописях.

«Отпусти меня отсюда!» — с завитушками и росчерками.

«14 день Св. Окстера-Отшельника, н.э. 948 — дай им дойти и сжечь всё дотла, Господи!» — мелко и криво.

«Я НЕ ВЕРУЮ!» — большими печатными буквами, твёрдой рукой, глубоко прорезая стекло.

Я обернулся на Глейзу. Она смотрела на меня, обхватив себя руками, кусала губы так, что я заметил каплю крови, и слёзы текли по её лицу. Всерьёз.

— Можно, я спрошу, кто это писал? — сказал я.

Мне было ужасно неловко. Но я бы себя не уважал, если бы не спросил. Я так понимал, что это очень важно и принципиально.

Вот тут-то Глейзе самой платок и пригодился. Она прижала его к лицу, к губам — красная точка проявилась на белом. А Глейза сквозь руки и платок сказала:

— Удивительно, что ты заметил. Никто никогда не замечает, даже прислуга.

— Как… почему?

— Незаметные, вот почему, — Глейза сузила мокрые глаза, пожала плечами. — Когда замечали — меняли стёкла.

По-моему, в принципе из-за любой такой надписи запросто можно было бы поменять стекло. Не слишком-то полагается такое писать благим из королевского дома, подумал я ещё — и это, наверное, здорово отразилось у меня на лице.

— «Дом Сердца Мира — хлев адского пира», — сказала Глейза и ткнула пальцем в стекло окна с другой стороны от надписей Четверых. — Это проняло даже деда. Он настоял, чтобы убрали.

— А кто такое написал, леди Глейза? — спросил я.

Меня тоже проняло так-то…

— Дядя Эскель, — сказала Глейза. — Брат отца.

— Он же тяжело болел, да? — ляпнул я прежде чем сообразил: не надо бы об этом говорить.

В школе об этом нам уши намозолили до красноты. Сначала все эти скорбные реляции читали каждый день, потом неделя траура… «После тяжёлой болезни, погрузив народ в нестерпимую скорбь…» — ну и само выскочило. Не гожусь я в королевские пажи, вот что.

— Ничего он не болел, — отрезала Глейза. — Спился и умер. Пил, как ломовой извозчик. И куролесил спьяну. Я в детстве его боялась. Интересно?

— Жаль, — сказал я. — Что уже не поговорить с ним.

— Не о чем с ним разговаривать, — сказала Глейза зло и горько. — И я вообще не понимаю, что это я с тобой об этом треплюсь. Кто ты такой⁈

— Я так, — сказал я. — Паж государя Кеннета, наверное. А вы хотите это кому-то сказать. Вы говорите мне, леди Глейза. Я никому не скажу, вы же знаете.

— Я не знаю! — бросила Глейза. Несколько секунд подумала и спросила: — Как ты это делаешь?

— Что делаю-то? — удивился я. — Я ж не делаю ничего. Я только хотел спросить: а можно тут порисовать, а? Попробовать эскиз мэтра Дингля скопировать, тот, где Эральд смеётся…

— Ты хорошо рисуешь? — спросила Глейза, хмурясь.

— Так себе, — сказал я честно. — Даже на десятую часть не так, как Дингль, конечно. Но просто очень хочется… хоть попробовать.

— Зачем? — резанула Глейза.

Я не знал, как сказать. Пожал плечами, развёл руками.

— Ну… чтоб у меня был Эральд… улыбка, в смысле… Я же помню… ну, то есть, если я буду смотреть на копию, я же буду вспоминать…

Глаза и щёки Глейзы вспыхнули.

— Иди за мной, — приказала она и как вихрь подлетела к стене, на которой висели эскизы. Ткнула пальцем. — Этот? Или этот⁈ Ну⁈

Я растерялся.

Карандашный набросок мне было бы легче скопировать. Но эскиз, сделанный маслом, выглядел таким фантастически живым, что я показал на него:

— Этот всё-таки…

И Глейза сделала совершенно безумную вещь. Она вытащила нижнюю часть разборной рамы — и драгоценный эскиз из-под стекла. И сунула мне в руки.

Картон ценнее, чем пуд золота.

Картон, который когда-то, наверное, Эральд держал в руках, как я сейчас.

— Зачем⁈ — поразился я.

— Знаешь, — сказала Глейза и горестно, и злобно, и как-то совсем непонятно, — у меня чего только не просили! Знаешь, я даже выговорить не могу, что именно у меня некоторые твари просили! А что у отца! А у брата что! Но я даже представить себе не могла, что какому-нибудь ослу придёт в голову просить скопировать смех Эральда! И именно это я могу тебе дать, ясно⁈ Просто старая пыльная картонка, измазанная краской, которая тут уже сто лет висит, никогда никому ни на что не сдалась — что, осчастливит тебя⁈

И разрыдалась. В голос, подвывая, раздирая в лоскутья несчастный платок.

Я отошёл на секунду, чтобы положить эскиз на подоконник. И вернулся к Глейзе, тронул её за локоть:

— Леди Глейза, где у вас тут вода?

— Вода⁈ — рявкнула она в ярости.

— Вам попить надо, — сказал я. — И умыться немножко. Вы успокоитесь — и мы потом Эральда вернём на место. И выдёргивать так не надо было… краска такая старая, вдруг она осыплется. Не закреплена ведь.

Я думал, она меня прибьёт на месте. Но она начала успокаиваться. Всхлипывала, комкала в руках растерзанную тряпку, из которой лезли нитки — но, кажется, ей полегчало.

А в соседнем зале под чьими-то шагами заскрипел паркет — и я подумал, что вот совсем некстати сюда идут. Кто бы ни шёл.

А пришёл принц Лэрик. Исключительно невпопад.

И сходу выдал:

— Ведьмак, ты довёл до слёз мою сестру⁈

Уже не выглядел, как принц Скука — злился. Я подумал так: его назлили в столовой, он шёл разговаривать с Глейзой, а тут я…

— Зачем ты пришёл? — сказала Глейза, хмурясь. Не хотела, чтобы Лэрик видел, как она плачет — и перестала. Тоже злилась, но она, по-моему, больше просто на судьбу.

— Хотел убедиться, что ведьмак тебя не обижает, — сказал Лэрик.