Что я ей — как Лэрик.

И Дар считал, что это правильно и хорошо. Как будто судьба вычищала из нас всё, что может помешать. Судьбе нужно было именно так почему-то: чтобы мы с Лэриком, как принц и рыцарь, и Глейза и Рошер, как принцесса и рыцарь. Вообще без вариантов.

Видимо, Дар мешал благодати мою крышу уронить. Я прекрасно помнил, как августейшие обсуждали претендентов на её руку — и мне оставалось только поблагодарить Бога, Дар и судьбу за то, что они не дали мне стать в обществе белой принцессы озабоченным слюнявым идиотом.

Но и Глейза с Рошером вели себя, скорее, как друзья, чем как муж и жена, во всяком случае — при нас с Лэриком. А Дар считал, что это правильно.

А может, дело ещё и в том, что у Рошера так крыша лучше держалась. Он, если считать с того момента, как мы впервые встретились, и до текущего — очень изменился. Всего-то за сутки. Как будто забыл, что ему все говорили про девушек и про то, как правильно общаться с девушками — и увидел не девушку, а Глейзу. Жёсткую, злую, умную, нервную, которая всякого сюсюка совершенно не выносит, а в случае чего может и огреть — хорошо если подушкой.

Рошер, наверное, ещё не совсем с этим освоился. Но уже почти освоился, я чувствовал.

Поэтому, когда Лэрик начал ему якобы сочувствовать, говорить, что Глейза во сне может двинуть локтем в нос или вообще с дивана спихнуть, Рошер с отеческой улыбочкой ему ответил: мол, крошку-принца леди, конечно, может случайно спихнуть, как котёнка, но взрослому гвардейцу все эти девичьи пустяки — как бабочкины крылышки, упоминания не стоят. Лэрик, само собой, в него немедленно чем-то кинул — и они начали потасовку, рассмешили Глейзу, хоть она и возмутилась:

— Вы сейчас разобьёте что-нибудь, придурки!

А я это всё просто пронаблюдал — и у меня на душе стало очень хорошо. Потому что всё это, как я понимаю, означало, что и Лэрика Рошер бесить перестал. И даже более того: Рошера больше не тянуло перед Лэриком лебезить и смотреть на него бараньими глазами.

И поэтому я ночи ждал уже спокойнее, чем мог бы. Кое-какая команда, которая потихоньку прилаживалась друг к другу, у меня уже образовалась.

В общем, мы мирно болтали, мы прикидывали, как устроимся спать и получился ли поспать — и тут вдруг услышали, как кто-то бегом поднимается по лестнице в башню.

И дверь распахнул рывком!

Ну ничего так, да?

Я оторопел слегка, если честно. Потому что не ожидал вообще: они же тут профессиональные такие, вся эта дворцовая прислуга, неслышные и вежливые… ну так не прислуга и была. А леди Ильсора!

Ужасно злая.

— Эй, вы! — сказала она таким тоном, будто мы все ей сдачу золотыми с медяка не отдали. — Мама просила вас спуститься! Немедленно!

Лэрик зевнул. Глейза усмехнулась:

— Где-то горит?

— Лэрик! — рявкнула Ильсора, покраснев пятнами. — Тебя сегодня мессир Дану искал полдня! Ты считаешь, что нормально⁈

— Да ну его, — снова зевнул Лэрик. — Мы же завтра уезжаем, пошёл он со своей алгеброй подальше…

— А собирать ваши вещи должны мы с мамой, да⁈ — Ильсора уже не просто возмущалась, она чуть не плакала с досады. — Вам не надо⁈

— А что нам надо? — невозмутимо удивилась Глейза. — Камергер Лэрика и моя камеристка всё знают, всё положат. Голыми ходить не придётся. Или что ты имеешь в виду, малютка? Что собирать?

— Вы решили вообще не выходить⁈

— Ну, завтра-то выйдем, — хмыкнул Лэрик. — Что ты суетишься-то, я не понимаю…

— Преподобный Даурин вами недоволен, — сообщила Ильсора.

— С чего бы? — удивилась Глейза. — Впрочем… да ну его с его недовольством…

— И вами, мессир! — заявила Ильсора и показала на меня пальцем.

— Пальцем показывать неприлично, — сказал Лэрик.

— А то ты делаешь только то, что прилично!

— Леди Ильсора, — сказал я, — а чем Преподобный Даурин недоволен?

Она на меня посмотрела так, будто только что увидела. И сказала, резко снизив тон, почти вежливо:

— Считает, что вы скверно влияете на Лэрика. И вообще… что вы появились — и началось всякое… и клир недоволен.

И моя команда призадумалась слегка. А я сказал:

— Хотите сесть, леди Ильсора? Хотите печенья? — и протянул ей тарелку с последней печеньиной, про которую мы забыли.

Снова вспыхнула:

— Меня вы этим не купите!

Очень смешно сказала.

— А вы думаете, что я их печеньками покупаю? — спросил я, пока ржали августейшие.

И кресло ей подвинул. Ильсора посмотрела хмуро, но села. Глейза протянула ей печеньину, Ильсора взяла, хмурясь, но не стала есть. Так и осталась сидеть с печеньем в руке — и рассматривала нас недобро. И оценивающе.

— А чем клир недоволен? — спросил я.

— Вы незаконнорождённый, — сказала Ильсора. — Даже не скрывает никто. И как вы появились, сразу случился скандал. В городе переполох.

— Переполох? — удивилась Глейза.

Ильсора махнула рукой.

— Ну не переполох… но болтают! Преподобный маме говорил: мало того, что их высочества таскают во дворец бездомных псов…

— А отец слышал? — спросил Лэрик.

— Нет.

— Интересно, да? — спросила Глейза в пространство.

— А вы тоже недовольны, леди Ильсора? — спросил я.

Почему-то она ужасно удивлялась, когда я к ней обращался. Будто я совершенно не имел права. Но снова ответила:

— Конечно! Мама испугалась. Всю дорогу ворчала. На балу на меня так насели, что не отбиться было. Они расспрашивают, а я не очень понимаю, как рассказать… ну врала, что ничего толком не видела… потом кто-то выяснил — и весь бал чесали языки… как старшенькие исцелили какого-то слюнявого калеку…

— А тебе не жаль? — спросил Лэрик.

— Я же не видела, — сказала Ильсора. — Я только эту тётку сумасшедшую видела, которая под колёса кинулась. Между прочим, я тоже испугалась, она больше под наш мотор кинулась. И потом мама всю дорогу выговаривала мне, будто это я там осталась… а потом на балу говорили всякое разное.

— Представляю, — Глейза сделала свою «тошную» гримасу.

— А я нет, — сказал я. — Плохие вещи про их высочеств говорили? А можно разве?

Ильсора вздохнула.

— Не то чтобы… ну… я танцевала с одним, так он сокрушался ужасно, что старшие сокровища души своей высыпают в грязь и чуть ли там не в хлев и что, конечно, пропаганда пропагандой, но это вообще выходит за рамки… Вот пригласительные билеты продавали на этот бал за безумные деньги, которые пойдут на больницы для бедных, а получилось, что приехала только я, а ждали всех… ну, разочарованы, в общем, и огорчены.

— Зря потратились — кивнул Лэрик. — В этом дурацком цирке им слонов не показали? Обделили бедняжек благодатью, за которую заплачено…

— А то ты не понимаешь, зачем всё это устраивается…

— Понимаю. Поэтому прямо-таки на редкость мерзко.

— Но почему бы им и не торговать благодатью, — Глейза пожала плечами с гадливой гримаской. — Со всех сторон слышишь: ресурс, ресурс…

— Да меня просто откровенность поражает, если честно. Уже никто не стесняется: подайте всех высочеств, заплачено! Нормально так…

— Ну да… смешно, что мы на этом общем празднике не получаем вообще ничего.

— А что ты можешь получить, старшая? Новое платьице?

— Не знаю, — сказала Глейза с горечью. — Может, каплю тепла в ответ?

— Сколько угодно, конфетка, — сказал Рошер.

— Да ну, — вздохнула Глейза, ложась головой ему на плечо. — Сейчас подумала, что не так-то это и просто… А мы злые, мы капризные, мы привередливые. Нам всё время нужно что-то ещё… будто нас кормят плохо…

— Плохо. Иногда жрать невозможно.

— Да что вы хнычете-то⁈ — вдруг взвилась Ильсора. — У вас же всё есть! Вы же дружите! У вас секреты! Вас отец любит!

— Тебя тоже, — сказал Лэрик. — Отец любит. И мы не гоним.

— Вы гоните! — закричала Ильсора со злыми слезами. — Вы правда злые! И его, — и снова ткнула в меня пальцем, — забрали себе! А у неё и так Рошер! И вообще!

— Малютка… — заикнулся Рошер и немедленно огрёб подзатыльник от Глейзы.