— Леди Ильсора, — сказал я, — меня никто не забирал.

— Вот видишь, ведьмак, — сказал Лэрик. — Где малютка, там дурдом.

— А ты не из дурдома⁈ — всерьёз она злилась. Мои августейшие казались спокойными и усталыми, Рошер страдал и огорчался из-за Ильсоры, а она злилась, и её благодать отдавала горючкой и порохом. — Ты вот слышал, что мама тебя зовёт, а сам даже не шевелишься. Ты не понимаешь, что ли⁈

— Да не хочу я туда идти, что ты пристала…

— Ты рад переселиться на этот захламлённый чердак!

— Ага, — скучно сказал Лэрик.

— А Глейзе нравится этот свинарник! Нравится! И общество парней! Воображаешь себя королевой Уэльмой, да⁈

— Ого, — удивился Лэрик.

— Это мама сказала или Преподобный? — спросила Глейза как о погоде.

— Как мне это надоело! — выпалила Ильсора, выскочила из каморки, с грохотом захлопнула дверь и с таким же грохотом и топотом слетела по лестнице.

— Что это с ней? — задумчиво спросил Лэрик. — Она белены объелась?

— Мессиры, — озадаченно спросила Глейза, — малютка сейчас назвала меня девкой или мне показалось?

Лэрик прыснул, схлопотал неожиданный подзатыльник от Рошера и поразился:

— О, сюпруг, ты от старшей набрался, что ли⁈ Делаешь успехи…

А Рошер виновато ухмыльнулся:

— Ну не смешно же, правда…

— Действительно не смешно, — сказала Глейза. — Особенно если она за Преподобным повторила. Как бы не вышло так, что отправят меня вместо курорта на покаяние по святым местам… похоже, я им окончательно разонравилась.

— Со мной? — спросил Рошер.

— Со мной, — мрачно сказал Лэрик. — Запрут где-нить в монастыре… Помнишь славные деньки в обители Святого Агальта, а?

Глейза передёрнулась:

— Не накликай, заяц. Кошмарный сон. Просто не помню, было ли ещё когда-нибудь настолько плохо… даже вспоминать тошно.

— А почему? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Глейза. — Я там спать не могла, есть не могла, мне было место себе не найти… с зайцем не разрешали встречаться и разговаривать, замордовали проповедями…

— За что вас? — ужаснулся я.

— Глейза замуж не хотела, — сказал Лэрик.

Теперь уже ужаснулся Рошер.

— Я хотела в монастырь уйти, как бабуля Талика, — сказала Глейза. — Ну что ж, они мне объяснили, что в монастыре я жить не смогу. И без зайца я не могу. И без отца. Согласие выбили…

— Но ты же меня сама выбрала? — в холодном ужасе спросил Рошер.

Глейза погладила его по щеке:

— Сама, сама. Ты же знаешь… Просто… ну, я как чувствовала, что нам обоим будет плохо. Скажи спасибо Валиену. Я не очень понимаю, что он сделал, но понимаю, что это сделал он… теперь, быть может, всё и наладится.

— Эх, — вздохнул Лэрик. — Я вот понадеялся, что у него с малюткой так же выйдет…

— Может, и выйдет, — сказал я. — Я же с ней ещё и не разговаривал толком.

— Смотри, наложит она на тебя лапу, — хихикнул Лэрик.

— Да пусть накладывает, — у меня морда расплылась сама собой. — Она ещё маленькая же…

— Организовать тебе проблемы ей это не помешает, — грустно сказала Глейза. — Вот что. Наши вещи соберут. Вниз — не пойдём. У меня предчувствие: не надо нам.

— И я думаю, что не надо, — сказал я. — Я всей кожей чувствую, что тут безопаснее.

— Они сюда точно не пойдут, — сказал Лэрик. — Ни мама, ни Даурин. Они терпеть не могут это место, им, кажется, здесь плохо. Может, это тоже какой-нибудь оккультный фокус, а? Может, Сэдрик тут нарисовал какой-нибудь знак, чтоб упырей отгонять?

— Не знаю, — сознался я. — Но я ещё мало умею.

Нам уже сильно хотелось спать, но спать было никак не лечь, потому что сидеть и болтать хотелось ещё больше. Как будто имело значение, что мы вместе.

И мы сидели и болтали, а за окнами уже стояла сырая темень, небо казалось не чёрным, а бурым, и фонари светили где-то внизу, сюда свет не доставал. Потом Лэрик играл на пианино «Драконью колыбельную» Трильда — как-то так здорово подходило… к нашей тревоге, к нашим надеждам, к этой мокрой бурой ночи…

Я, кажется, почти дремал с открытыми глазами — и вдруг внутри меня эта струна Дара: дзынь! Как меня передёрнуло! Я аж подскочил! И слышу: стучат в окно.

Тук-тук так. Тихонечко. А мои замерли просто.

Я сглотнул, окончательно проснулся и сказал:

— Это ничего. Кто бы ни был — не плохой, чувствую. А окно можно открыть?

Лэрик пошёл к окну, медленно — и вдруг обернулся и улыбнулся:

— Идите сюда! Смотрите, чудо какое!

Открыл окно — а там на скате сидит маленькая сова! Ну, знаешь, бывают такие серенькие в крапинку лесные совы, кругленькие и пушистые. Сидит и пуговицами своими янтарными смотрит на нас. Не боится совершенно.

— Прелесть! — восхитилась Глейза и протянула руку.

И сова очень осторожно переступила лапами своими с громадными когтями Глейзе на запястье, будто боялась проколоть или оцарапать. Сказка какая-то…

Глейза её погладила по пёрышкам и поразилась:

— Я думала, совы тёплые… а она холодная…

И в этот момент сова вдруг превратилась в столб света, как прожекторный луч, бледный, лунный — и вышел из луча Лео собственной персоной.

— Лео! — заорал я радостно. — Вот это номер! Ты можешь становиться совой⁈

Лео улыбнулся, как артист, которому трюк удался.

— Вы ведь позволили мне приходить запросто… и я пришёл проститься. Экстренный королевский поезд подадут к восьми часам утра. Твой отец, Валиен, вместе с государем Кеннетом сорвали планы милых людей, которых по многим причинам не устраивают ваши каникулы.

— Значит, точно уедем? — спросила Глейза с надеждой. — Мессир Лео, дорогой, как я рада вас видеть и как я рада это слышать!

Лео поклонился, как паж. Улыбаясь.

— Неужели вы правда вампир, мессир? — спросил Рошер, на всякий случай отступая на шажок назад. — Когда вы превратились, я думал, что с ума сошёл.

— Я правда вампир, граф, — ласково сказал Лео. — Я вижу, вы взяли себя в руки. Это хорошо. Вы все держитесь хорошо, друзья. Ваш союз чуть-чуть прибавит вам сил… и, надеюсь, вас защитит судьба. Но кое-что вам обязательно нужно иметь в виду. Боюсь, нынешняя поездка на море может оказаться несколько… необычной.

— Из-за того, что с нами Валиен? — спросил Лэрик.

— Валиен создаёт дополнительные шансы, — сказал Лео. — Он будет видеть то, чего не видите вы. Но то, что Гетвуд Заозерный — вернейший союзник вашего отца, или, правильнее сказать, вернейший вассал Святой Земли, и вам должно быть очевидно.

— Это да, — сказала Глейза. — Отца дядюшка Гетвуд очень хотел видеть. Замучил телеграммами и письмами.

— Хочет каплю благодати, — кивнул Лео. — Вы ведь знаете, леди Глейза, что король Гетвуд подавал Иерарху прошение о разрешении брака между вами и принцем Рэнгом Заозерным?

Глейза дёрнула плечом.

— Иерарх не разрешил, я не хочу, я уже замужем, что ещё…

— Просто держите в уме, — сказал Лео. — А вы, — повернулся он к Рошеру, — будьте предельно осторожны, дорогой граф. Валиен, тетради Сэдрика при тебе?

Я с готовностью расстегнул пиджак. Лео протянул руку — и я подал ему тетради. Он листанул, просматривая, и открыл.

— Взгляни.

— «Щиты от яда»⁈

— И сюда.

— «Защита от направленного проклятия»… Ты думаешь…

— Я ничего не думаю, — сказал Лео и вернул мне тетради. — Просто показываю, чему ты должен научиться раньше всего и перво-наперво… И вот что. Твой отец хотел передать тебе со мной свой жертвенный нож, но я отказался передавать. У тебя есть свой.

— Мой? Жертвенный нож? — я что-то обалдевал всё больше.

— Здесь, — Лео указал на мой карман, и я вынул скальпель, завёрнутый в носовой платок.

Почему-то славно его рукоять в ладонь легла. Даже тепло по руке пошло — будто Дару нравилось. Моя команда наблюдала, будто за спектаклем каким-то.

— А почему этот старый скальпель лучше, чем нож Шельда? — спросил Лэрик. — Вообще скальпель не очень удобная штука, по-моему…

— Сними платок, Валиен, — сказал Лео.

Я снял. Провёл пальцем по лезвию. Почувствовал, что Дару прямо сильно нравился этот скальпель, до удивления. Понял: резать им — правильно и хорошо.