— Ну вот… — еле выговорила тётка, снова бледнея, — арестовали-то за ересь… а процесс был закрытый. И выписку из приговора уже прислали, что за государственную измену. Двадцать лет ссылки, без гражданских прав… Ох, мессир жандарм, он просто пьяный дурак, сболтнул…

Жандармы переглянулись.

— Вот тебе и мамочка заботливая, — сказал тот, что до сих пор молчал. — Бабу и парня — в наш мотор. И снимайте оцепление, пусть их высочества едут, и так уже тут…

— А парня за что? — удивился я. — Он же ещё мелкий гвоздик! Да ещё больной был, не в себе — преступника нашли! Как хотите, мессиры, парня я заберу. А насчёт тётки — я у их высочеств уточню ещё.

Мне козырнули. Однако! Я впрямь большое начальство теперь, надо же… Но сейчас это было нам на руку. Я побежал к мотору августейших — там эти, со светописцами и фонографом, допрашивали бедолагу Аглира ровно так же, как жандармы — его мать бедную. И ровно так же он потерялся, перепугался и бормотал:

— Да я не помню ничего, мессиры! Так только… ерунду всякую… как в больнице лежал… дома потом… а тут… я даже не помню, как мы с мамой сюда пришли…

Белая охрана оттеснила их всех от мотора: охраняла августейших, что, обнимая Рошера, дремали на заднем сиденье. Рошер открыл мне дверь.

— Эй, — сказал я. — Рошер, ты мне нужен, выйди.

Рошер осторожно высвободился из рук августейших, перебрался через ноги Лэрика и вышел, а эти — то ли газетёры, то ли впрямь из радиокомитета — радостно переключились на нас.

— Парня в наш мотор никак не запихать, — сказал я. — Поэтому я его сейчас заберу. Мы ведь во дворец возвращаемся?

— Ага, — сказал Рошер. — Они устали очень.

— Ну вот и спасёныша возьмём, — сказал я. — Шугани, пожалуйста, этих, а? Чтоб нас в свой мотор пустили, меня и Аглира. А я всё расскажу, когда доберёмся.

Рошер если и удивился, то виду не подал и немедленно пошёл к «жучку» распоряжаться — и за ним тут же отошли двое белых из личной охраны. А Аглир взглянул на меня уже далеко не так жизнерадостно, как в первый момент после чуда:

— А меня куда, мессир?

— В королевский дворец, — сказал я. — Пока что.

— А маму?

Я вздохнул.

— Слушай, ну, мама пока в жандармском управлении посидит. Мы разберёмся, не волнуйся.

Он кивал и психовал, а я думал: вот мне бы так сказали, что мама в жандармском управлении, разберёмся… я бы сам уже от тревоги с ума сошёл на его месте.

— Ничего, — сказал я. — Мы правда разберёмся.

— А они правда принц и принцесса? — шёпотом спросил Аглир.

— Угу, — сказал я.

Ещё один повод как следует психануть. Вот так вот приходишь в себя после долгой тяжёлой болезни — посреди проспекта Милосердия, всё перекрыто, жандармское оцепление, толпа народу, дождь, а тебе в самый нос щёлкают светописцами и спрашивают: и что ты чувствуешь после чуда Божьего?

Выездной дурдом.

— Идите сюда! — крикнул Рошер.

Мы подошли — и белый распахнул дверь перед оторопевшим Аглиром. Другой занял место водителя.

— Садись, чего ждёшь, — сказал я. — Рошер, ты с высочествами поедешь?

Глупо было и спрашивать. Он проследил, чтобы нас нормально устроили, и свалил. И уже через две минуты и королевский мотор, и наш, и белая стража, и жандармы эскорта на мотопедах развернулись и покатили обратно во дворец. Вот так, значит, я и побывал на благотворительном балу в обществе августейших особ.

А Аглир устроился на сиденье, как воробей на веточке — сидел и хохлился. И спросил меня тихонько:

— А вы, мессир, кто?

— Да никто, — сказал я. — Второй день как королевский паж, а так — просто дружу с ними. Они очень славные, ты же видел.

— Но отец… — заикнулся Аглир.

И я тут же подумал, что водитель мотора просто по должности навострит уши.

— Потом поговорим, — сказал я.

И он понял моментально. Заткнулся и стал смотреть на дорогу.

Потом мы все сидели в башне. Самое надёжное место — ну не в подвал же его тащить.

Он и в кресле сидел, как нахохленный воробей. Под его заношенной куртейкой оказалась рубашка, из которой он уже давным-давно вырос, рукава уже стали сильно коротки — и ему было очень неловко. А ещё я заметил, какой он худющий.

Был бы Аглир щенком — всё было бы намного проще.

— Так вот, я подумал, что нельзя его там оставлять, — сказал я. — Потому что жандармы уже нацелились прихватить его вместе с матерью. Я понимаю, что его-то не сошлют, конечно, но в Училище Благонравия он запросто может угодить.

— По идее, его мать тоже сослать не должны, — сказал Рошер. Он встряхнулся и выглядел очень здраво. — Это, наверное, просто нарушение общественного спокойствия, да?

— Серьёзное, правда, — сказал я. — На полчаса, если не больше, перекрыли улицу.

— Держите в обе руки, — мрачно сказал Лэрик. — Могут обвинить в намерении совершить устрашающее злодеяние в отношении государыни. Она перед моторами на мостовую кинулась. Дело такое… как повернуть.

— Да ну, — сказала Глейза и зевнула. — Спать охота, глаза сами закрываются… с чего им так поворачивать, заяц? В сегодняшних газетах светокарточки этого парнишки будут. Божье чудо. Напишут: мать, рискуя собой…

— У него отец — ссыльный, — сказал я. — Двадцать лет ссылки без прав. Государственная измена.

И тишина.

— Ого… — пробормотал Лэрик.

Аглир в этот момент явно очень хотел исчезнуть. Совсем. Просто провалиться сквозь землю — и как не было.

— А что, он аристократ? — спросила Глейза. — С серьёзными полномочиями? Кто твой отец-то, Аглир?

— Он на военном заводе работал, — еле произнёс Аглир. — Подписку давал. Он токарем работал.

— Где-то лишнего сболтнул, — мрачно сказал Лэрик. — Ничего не сделаешь. И мы не сделаем. На военном заводе, дело такое… В газетах напишут, конечно, чудо же… много народу видело, да и вообще — ну полезно. Престиж, ля-ля-ля… Но без имён. Как бы его мать ещё не сослали… а его — в Училище Благонравия, вообще без вопросов.

— Я там уже был, — вдруг сказал Аглир. — Меня из нормальной школы перевели сразу после суда. Это там… — и дотронулся до головы.

— Ты дрался, что ли? — спросил Рошер.

Он, похоже, был несколько даже в ступоре от происходящего.

— Со всеми сразу, что ли? — Аглир вздохнул. — Пупок развяжется драться с целым классом. А они мне сразу: вы богатые, твой отец военные тайны Перелесью продал, делись давай. Интересно, чем я поделюсь? Ничего он не продавал, он пил как зараза! Вот и наболтал чего-то, либо пьяный, либо с похмелья… А мама ещё продала всё что можно, чтобы заплатить за адвоката… а всё равно… процесс был закрытый, вообще ничего не вышло. А маму потом с работы выгнали, она была библиотекарем, а сейчас уборщица, лестницы моет…

— Вот! — сказал Лэрик. — Они ему башку разбили, его матери отдали чуть живого… и что ей делать? Только под машину и кидаться…

— Интересно, — вдруг пришло мне в голову, — а как пропойцу вообще догадались взять на военный завод? Где подписку о неразглашении дают? Ханыге стоит надраться — он контроль потеряет и начнёт трындеть… о чём угодно. Может, он особенно и не виноват…

— Так он не пил, когда устраивался, — грустно сказал Аглир. — Вообще нисколько, разве что — капельку эля, с мамой в праздник… Это он там начал. Прямо до полусмерти нажирался, сначала в выходные только, а потом каждый день начал приходить вдетый. Нажрётся и в слёзы: все мы прокляты, весь наш мир — адово преддверье… Его же за ересь арестовали. Мы с мамой думали: ну два года благочестивых трудов дадут, ну даже пять… А вышло вот… Двадцать лет ссылки без прав — всё равно что умер. Никогда больше не увидим, дурака пьяного…

Обхватил голову руками и скрутился в узел в кресле.

— Надо с отцом поговорить, — сделала вывод Глейза. — Больше тут ничем не помочь.

— Я слышал, на военных заводах платят неплохо. С чего б ему спиваться… — задумчиво и грустно сказал Рошер.

— Ну вот же появились деньги на спиртное, — пояснил Лэрик с досадой.