— А до Алвина — наши благие предки, — сказала Глейза. — Так что, если мы найдём прикованный скелет, это меня особенно не удивит.

— Ладно, пойдёмте, — сказал я, хоть было очень нервно.

Нервно-то нервно, но Дар спокойно лежал в животе, стал только чуть теплее, чем обычно. Его никакие скелеты не беспокоили.

Лэрик чуть замялся, но всё-таки решился пойти вперёд. У него была лампа, но старый фитиль горел довольно неровно, по подземелью метались безобразные тени — да и вообще тут было изрядно неприятно.

Если от двери казалось, что подземелье довольно узкое и не такое уж и большое, то стоило отойти — и своды поднялись, утонули в темноте, стали гулкими, а коридор начал ветвиться, как лабиринт.

— Всё-таки, нехорошо, — сказала Глейза. — Наверное, зря мы сюда полезли. Скелеты или нет, а какая-нибудь дрянь здесь водиться может. Упыри запросто могли развести.

— Сожрут — и пусть, — ожесточённо сказал Лэрик.

— Никого тут не… — начал я и заткнулся.

Какой-то потусторонний сквозняк до меня будто щупальцем дотронулся. И Дар на него — дзынь! — как гитарная струна. И я почувствовал, как волоски на руках встали дыбом — и вдоль позвоночника встали бы, если бы там были.

— Лэрик, — сказал я, — пропусти меня вперёд. Я что-то чувствую.

Они просто замерли оба.

— Что чувствуешь? — прошептал Лэрик.

— Не знаю. Это Дар… Дар чувствует. Что-то странное… не очень плохое.

Они на меня так смотрели… в жизни на меня так никто не смотрел. Как на пророка.

— Хочешь лампу? — тихо спросил Лэрик.

— Давай, — сказал я. — Я пойду вперёд потихоньку, а вы за мной. Мы так вернее не заблудимся.

Лэрик отдал. Резервуар лампы уже нагрелся, а стекло ощущалось горячим даже на расстоянии, но меня пугало только, что лампа может потухнуть. Вот кончится горючка — и останемся мы тут в полной темноте.

Дворец-то огромный. И подвалы не маленькие.

Ужас дёрнул по спине ледяной струёй.

Но тут же полыхнул Дар, стало тепло и намного спокойнее.

— Так, — сказал я. — Сворачиваем сюда.

Прошли под довольно низким сводом. Коридор перегородила решётка, но мы её легко отодвинули. Никаких потайных запоров: к этой решётке были приварены обычные петли, в которые можно было вставить обычный замок.

За решёткой оказался большой зал, в который выходили тёмные провалы, тоже закрытые решётками.

— Каземат, — прошептала Глейза за моей спиной.

Один провал казался темнее, чем прочие — и решётка его не закрывала, причём её даже не выломали, а будто каким-то невозможным инструментом оплавили посредине. Выжгли в ней большую дыру.

Я подошёл с лампой. Точно: выжгли. Я даже потрогал металл: он застыл каплями, потёками, как воск на свече. Пол был залит, по-другому и не скажешь, расплавленным металлом, который так лужей и застыл.

— Это же драконий огонь, — сказала Глейза. — Тут Алвин, наверное, дракона держал, а дракон вырвался.

Лэрик кивнул.

— Этот дракон улетел же… значит, тут есть ещё один выход.

Мы отследили путь дракона по следам чёрной копоти на стенах и на полу. Дракон прошёл короткий коридор — но коридор кончался глухой кирпичной стеной. Лэрик в досаде стукнул по ней кулаком:

— Тут тоже замуровали!

— Так мы ничего не найдём, — вздохнула Глейза. — Хотя… теоретически… лаборатория Марбелла ведь должна быть где-то рядом с казематами… Чтобы совершать всякий алхимический ужас с кровью пленных, всё такое…

С кровью! — осенило меня.

— Лэрик, — спросил я, — у тебя нож есть?

Лэрик растерялся:

— Есть… но не здесь… я как-то не подумал… зачем нож в подвале…

— Я же и вовсе не мог же взять нож во дворец, — сказал я. — А мне надо.

— Зачем? — удивилась Глейза.

— Искать. Беда. Что-нибудь бы острое… руку разрезать или проколоть…

— Зачем⁈ — удивился уже и Лэрик.

— Все некроманты так делают, — сказал я. — И отец.

Мои высочества переглянулись. Глейза отцепила от воротника маленькую брошку-розочку:

— Подойдёт?

— Тут же просто иголка, — сказал я. — Крови добудем только капельку… Но, быть может, и хватит, я не знаю. Подержи лампу.

Лампу взял Лэрик. Я потрогал острие булавки пальцем — оно было тупое, зараза, но делать нечего. Я воткнул его в ладонь сбоку, посильнее, так, чтобы точно выступила кровь — ровно ни на что не рассчитывая.

И сработало! Кровь засветилась на иголке — и капля засветилась! Глейза восхищённо ахнула.

— Некромантия! — ещё более восхищённо, прямо даже очарованно прошептал Лэрик.

А меня вдруг обдало погребным холодом — тут же в ответ Дар полыхнул — и я услышал сзади то ли глухой смешок, то ли сдержанный кашель. А принц с принцессой даже не дёрнулись, они рассматривали светящуюся капельку крови на моей ладони.

А мне стало очень жутко. Крутой такой, ага… куда ж я полез-то, подумал я и обернулся.

А там — дух! Призрак!

Я вижу призрака.

Видимо, у меня здорово лицо изменилось, потому что Глейза тут же спросила:

— Валиен, что с тобой?

А я только рукой махнул, сделал ей жест «молчи» — больше ни на что пороху не хватило. У меня просто язык отнялся и ноги заодно, я стоял и пырился, как кошка на примус. А Лэрик с Глэйзой уставились на меня, глаза — как блюдца, шок.

А дух сказал:

— Спасибо. Немного, но согрелся. Всё время холодно, паскудство…

— А вы кто? — спросил я сипло.

Должен же быть седой старик в цепях, да ведь? Заросший, босой, в лохмотьях… ходить, стонать и звякать цепями. А дух был совсем молодой парень… ну лет двадцать пять максимум. Светлая чёлка, светлые глаза… что-то в нём было от короля… а ещё больше — от Лэрика. Меня просто знобить начало.

А одет дух прямо хорошо, ни в какие не лохмотья, а в стильные клеша, как у отца в молодости, и в широкую рубашку с чёрным шнурком вместо галстука. Правда, впрямь босиком. Вернее, в шёлковых носках. Модный дух.

Только вся эта модная красота — в чёрной кровище. И плечо у духа выломано, рука сломана, кость рукав пробила. И голова разбита вдребезги, череп раскололся там, где ухо, кровь и мозги наружу… А лицо целое, незлое, потерянное.

— А ты-то кто? — спросил дух. Даже чуть усмехнулся. — Я-то тут жил… я — принц Эскель, может, слышал?

Ка-ак меня перетряхнуло!

— Ох, — сказал я. — Вам, мессир, больно? Да? Как же вы так?

— Вот так? — спросил он и ткнул пальцем в рану на голове. — Так — это я о башенку над террасой. А вот это, — и ткнул целой рукой в сломанную, — об землю уже. Тогда было больнее. Сейчас болит как-то везде сразу, и будто тошно и всё время холодно, — и ухмыльнулся, будто пытался всё-таки боль скрыть. — Ни рая, ни ада. Мотаюсь здесь, как муха в сиропе… влип.

— Это вы… сами, да? — спросил я. — Вы простите, ваше высочество, вы не отвечайте, если вам тяжело.

Глаза у Лэрика и Глэйзы стали совсем дикие. Но они молчали оба.

— Нет, — сказал Эскель. — Это упыри брату сказали, что я спьяну выпал из окна. Не был я настолько пьян.

— Ничего себе! — еле выговорил я. — Вас, значит, убили? А кто вас убил, ваше высочество? Вы помните? Видели?

Эскель хмыкнул, вроде удивился: что я спрашиваю очевидное.

— Да камергер мой, Квилк, — сказал он. — Я ведь впрямь на подоконнике сидел, в Малой Библиотеке, в западной башне над террасой. Правда, пил, чего уж… окно открыл… шла весна, солнце… — и лицо у него стало… глаза наполнились слезами, как у живого. От тоски, от обиды, такое чувство. — Квилк подошёл, спросил, не озябну ли я. «Может, плед принести, ваше высочество?» — усмехнулся и зажмурился. — Я вроде согласился. Он плед принёс, стал мне ноги укрывать, а потом схватил за лодыжки, дёрнул вверх — и привет. Вниз головой из окна. Заорать я тоже не успел, об маленькую башенку внизу приложился башкой. И все дела…

— А он всё ещё во дворце, этот Квилк? — спросил я. — Надо же сказать королю!

Эскель потёр лоб. Взглянул на меня. Уже втянул слёзы назад, чуть успокоился.