— Нет. Его сразу убрали. Но это неважно, маленький некромант. Ему приказал Даурин, а уж Даурина не уберут никогда. Ибо духовник королевской семьи и в клире не последний человек — ну ты ж знаешь, да? Квилк отчитывался перед ним. Я ж мёртвый, я могу пройти всюду. И всё слышу… о, как племянник смотрит! Бедный, бедный заяц… Следующий ведь… не хотят упыри его в наследники и короли.

Он говорил, а у меня Дар уже горел до самого горла. Эскель даже придвинулся ближе, грелся, меня не боялся — а мне хотелось… страшных вещей хотелось. Кулаки сами сжимались.

— Лэрика они не получат, — сказал я. — Теперь я здесь. И я буду как Сэдрик.

Лэрик чуть кашлянул:

— Валиен… это… прости, что мешаю… А ты с кем разговариваешь?

— Ясно, с кем! — вдруг выпалила Глейза. — С дядей Эскелем! С дядей Эскелем же⁈

И расплакалась.

— Леди Глейза, — сказал я, — ты в другой раз говори конкретнее. Ты сказала, что мессир спился, а его же убили! Выбросили из окна. Ты же знала?

— Квилк⁈ — тут же сообразил Лэрик. — Облезлая сволочь!

Эскель сделал такое движение, будто хотел взлохматить волосы Лэрика, и потрепал его по щеке, улыбнулся:

— Сообразительный заяц…

Лэрик передёрнулся, тронул себя за волосы, за щёку:

— Сквозняк? Холодом потянуло…

— Его рука, — сказал я. — Мессира Эскеля. Надо же… ты чувствуешь, оказывается.

Теперь и у Лэрика на глазах слёзы выступили.

— Дядька… — пробормотал он, махнул рукой, словно пытался как-то дотронуться до духа. — Ну как же так, а?

Глейза обняла его — ну что ж это, мои принц с принцессой горько плакали, как совсем маленькие потерявшиеся дети. И призрак смотрел на них, нахохлившись — такой же бедолага… королевская семья Святой Земли, зараза…

Впервые в жизни мне страшно захотелось грязно ругаться. «Бездна!» — или что-нибудь ещё грубее.

— Ваши высочества, — сказал я, — прекращайте лить слёзы сейчас же! Ну не поможешь слезами, ну! И мессиру Эскелю так не поможешь, и себе вы не поможете. Лучше вот что… мессир Эскель, а почему вы сидите в подвале?

Глейза шмыгнула носом и смутилась. Лэрик смутился ещё больше, стал тереть глаза. Эскель печально улыбнулся, пожал перекошенными плечами:

— Если откровенно, мессир некромант, тут единственное место во дворце, где мне не больно и не очень холодно. Я не всегда здесь, но… Может, вы мне объясните, в чём суть? У террасы мне так больно, будто я только что туда упал, чудно… А во дворце я страшно зябну. Теплее всего — в лаборатории, а от вашей крови так славно отпустило, — усмехнулся горько. — Как от глоточка крепкого.

— Значит, есть лаборатория? — у меня ощутимо отлегло от сердца. — Мессир Эскель, пойдёмте тогда в лабораторию. Там ведь есть зеркало, да? Большое такое, знаете, в человеческий рост?

— Есть, — Эскель мотнул головой, что могло означать только «пойдём», и направился вперёд по каземату, а мы все — за ним. — Конечно, мессир Валиен. Чудесное зеркало, старинное, оправа на нём какая-то особенная. От зеркала как раз всего теплее… иногда оно даже как будто немного светится…

— Золотистым таким? — тут же спросил я. — Как закатное солнце?

— Точно! — Эскель вздохнул мечтательно. — Прижмёшься к нему — стекло будто тёплое… Легчает. И всё, понимаете, мерещится, будто можно удрать туда, в зазеркалье — а там тепло, спокойно, боль пройдёт… блажь, конечно. Это я довыделывался при жизни, — признался он. — Орал, что ничего благого на свете нет, что королевское чудо — адов подарочек, упырячий корм… бесился, ром жрал… вот он, ад. Не такой, как в писании, но кто сказал, что всё там — правда… И никто меня не слышит… Даже те, кто должен бы… не слышат… а я-то думал…

Никакой это не ад, думал я. Просто Эскель почему-то в большой беде. Но почему?

— Ваши высочества, — сказал я, — а скажите, мессира Эскеля отпевали? Ну вот нормально хоронили? Не может же быть, чтоб просто без обрядов закопали как самоубийцу…

— Я не был на похоронах, — сказал Лэрик. — У меня была лихорадка.

— Заяц чуть не отправился за дядькой, — сказала Глейза. — У него ужас какая была лихорадка, медики говорили, что на нервной почве… Но я была. Как будто нормально отпевали… как всегда, — и снова глаза полны слёз, блестят в свете лампы. — Служили Преподобный Гэлл и Даурин.

— Не мог его Даурин отпеть нормально, — сказал я. — Даурин приказал его убить, мессир Эскель сам слышал, как Квилк ему докладывал. Я, может, и недоучка, может, и невежда, но я не верю, что наставник и духовник может сперва человека убить, а потом его нормально отпеть. Мы это узнаем. Мы всё узнаем. Я уже прикинул, у кого спросить.

— Почему я не удивляюсь, — сказала Глейза устало.

Лэрик промолчал. Он, кажется, тоже не удивился. И мы довольно долго шли молча.

— Вот за этой решёткой, — сказал Эскель. — Тут тоже рычаг наверху, как на входе.

Рычаг заело. Мы с Лэриком его долго дёргали — у меня снова чуть не сорвалось дурное слово, общество принцев крови мне почему-то на пользу не пошло — но в конце концов решётка отскочила. И из каземата мы попали в коридор, где стены отделаны полированными каменными панелями, в которых отражался свет нашей лампы. Гораздо более уютный.

Мы оставляли следы в пыли. Никто, кроме Эскеля, не приходил сюда много-много лет — а Эскель только делал вид, что идёт, скользил над пыльным полом, не оставляя, конечно, никаких отпечатков.

— Сюда, — сказал Эскель, подходя к высокой арке. — Мне кажется, они не заперты… хотя мне-то всё равно, я проходил насквозь…

Лаборатория закрывалась тяжёлыми деревянными дверьми, окованными железом, и они впрямь не были заперты. Мы с Лэриком их легко открыли.

И оказались в месте, где тоже стояло нетронутое время. Даже, кажется, смутный запах алхимических снадобий… или только кажется… но я прямо почувствовал.

Нет уж, почему-то здесь было совсем не так, как в лаборатории Шельда. Здесь мне показалось, несмотря на пыль, чисто, как в аптеке или в больнице — и общее ощущение, пожалуй, тоже сходное… что-то мне мешало совсем расслабиться, но я ожидал, что будет намного хуже.

Мы зажгли очень-очень старые свечи в простых бронзовых подсвечниках — и их огоньки отразились в громадном и до изумления чистом зеркале. Как в ключевую воду смотреть, честное слово! Оно ничуть не потускнело за эти годы, и от света свечей в нём появился тот самый золотой отблеск, и мерцала рама из тяжёлой бронзы.

Странная. Сложный орнамент из ракушек, морских звёзд и смешных таких рыбок, знаешь, которые плавают загнутыми хвостиками вниз. И наверху — морская звезда и якоря в петлях каната. И Эскель тут же прижался ладонями к стеклу — а мне показалось, что золотистое свечение стало чуть сильнее.

— Вы грейтесь, мессир, — сказал я, — а мы поглядим тут…

А при свете свечей и нашей лампы в лаборатории оказалось до изумления уютно. Огоньки отражались в банках, бутылках и колбах с алхимическими реактивами в большом шкафу… мы с Лэриком заглянули, но не рискнули открывать банки — там, судя по ярлыкам, лежало что-то уж очень сложное, на уроках алхимии такое не проходят. В некоторых банках ещё плескалось что-то жидкое, а в других остался только осадок какой-то — видно, эти вещества ссохлись от времени.

А никаких черепов и костей мы не нашли. На стене висел большой лист пергамента, прямо целая выделанная кожа барашка, с очень тщательным и подробным изображением человеческого скелета. Все части были отмечены стрелочками и подписаны, но не названиями костей, а астрологическими значками и названиями звёзд и планет. Дальше прямо на стене кто-то нарисовал очень сложную звезду — и её тоже всю разметил такими же стрелочками, но расписал очень странными словами и фразами, которые я вообще понять не мог.

Лэрик поднёс поближе лампу и прочитал:

— Хаккаэллин…

И в лампе пламя на миг полыхнуло ярче, зелёным! А Глейза отвесила Лэрику подзатыльник:

— Ты что, дурак? Это же некромантская лаборатория, давай сюда ещё демона вызовем! Может, это имена! Да, Валиен?