— Не уверен, — сказал я. — Плохо ему было отчего-то. Когда пьют на радостях от больших денег — по-моему, не плачут, что мы прокляты. Кого-то это мне напоминает, знаешь ли… Но сейчас не это важно. Аглир в любом случае не виноват, не он же пил и трепался о чём не надо…

— Здраво, — сказал Лэрик. — Отец из-за златолесских послов в Городское Собрание не поехал. Закончит с послами — и пойдём к нему разговаривать. Лишь бы Даурин не влез… а ведь точно влезет.

— Ещё бы с моим отцом поговорить, — сказал я. — По телефону позвонить ему… Во дворце же должен быть аппарат?

— Пхе! — Лэрик махнул рукой. — Сколько угодно, даже у меня в кабинете! Только там коммутатор, весь дворец через минуту узнает, что мы Шельду звонили.

— Если бы записку ему написать… Может, он придёт?

— Если бы он мог, пообещал бы завтра прийти с нами прощаться, — сказал Лэрик. — Надо как-то всё до завтра провернуть, чтоб за парнем кто-то присмотрел, пока мы в отъезде… иначе ведь… паршиво всё будет.

— Валиен, — вдруг решительно сказал Рошер, — пиши записку. А я найду Шельда и передам. И ситуацию объясню.

Глейза поцеловала его в щёку — а Рошер даже не ухмыльнулся по-идиотски, только взглянул на неё нежно. Ему вся эта история почему-то очень сильно помогла, а чем — я не мог понять.

Я вытащил блокнот для этюдов, отыскал у высочеств на столе достаточно острый карандаш и написал: «Отец, прости, что отвлекаю от дел, но мне и вообще нам всем очень, очень сильно нужна твоя помощь. Тебе Рошер всё расскажет. Пожалуйста, пожалуйста, приди. А то государь же всё переиграл, мы уезжаем уже завтра — и нам придётся бросить человека в беде».

И вся моя команда прочла.

— Да, — сказал Лэрик. — Дай карандашик.

И приписал: «Мессир Шельд, я тоже вас очень прошу. Принц Лэрик». И вот тогда уже мы свернули записку, отдали Рошеру, Глейза ещё раз его поцеловала — и он удрал бегом.

— Ну не говорил ли я, что Рошеру цены нет? — улыбнулся Лэрик. — Если Шельд будет участвовать, может, что-то и получится.

— Если будет, — сказала Глейза. — Вот скажет: ваш найдёныш — вы и разбирайтесь… И кстати: он ведь, наверное, ужасно голодный. Ты же голодный, Аглир?

— Я ничего, — сказал Аглир. — Вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

А я смотрел на него и думал: вот в него мои августейшие благодати вкачали — прямо много и заметно. А он не пытается тянуть ещё, не рыдает, не цепляется и не заискивает… То ли реально хороший парень будет, когда вырастет, то ли в беде у людей вся благодать идёт на то, чтобы хоть как-то себя починить. Не до кайфа.

— Конечно, голодный, — сказал Лэрик. — Спускаемся ко мне, будем кормить это чудо после чуда.

Это мне показалось в чём-то даже самоотверженнее, чем кинуться на помощь там, посреди улицы. Потому что я знал, чего августейшим стоит спускаться из башни днём, своё безопасное место покидать — и идти туда, где непременно придётся общаться с упырями. Но мы спустились, а Лэрик даже договорился с кем-то из прислуги насчёт обеда. И они с Глейзой кормили Аглира так же, как лечили.

А он впрямь был ужасно голодный. И очень, очень старался не жрать всё подряд, а как-то хоть отчасти придерживаться этикета. Но вообще Аглир впрямь был парень из рабочего квартала, потому что как-то не очень уверенно управлялся с вилкой и ножом, чувствовалось, что привык есть одной вилкой или ложкой, как обычно едят ребята попроще.

Но каким бы Аглир ни был голодным — и давно голодным, по-моему — всё равно его тянуло рассматривать моих августейших. Они его отвлекали от еды. Он так на них смотрел, что я подумал: он, кажется, уже давно ничему из газетных статей, радиопередач или светолент особо не верит — а тут вдруг оказалось, что принц и принцесса именно такие, как пишут в газетах.

Удивительно же, ну!

А им впрямь было важно и принципиально. Без всяких скидок.

— Странно, что у вас ещё толпа спасённых не завелась, — сказал я. — Неужели Аглир первый?

— Просто все остальные более или менее пристроены, — сказала Глейза. — Приютских детей мы вытаскивали, да, заяц? Из больницы Святого Оглена для неизлечимых вытаскивали… мы с зайцем туда с некоторых пор на все престольные праздники ездим, возим гостинцы и смотрим, нельзя ли кого-нибудь вытащить… Но приютские — они ведь живут в приюте, у них крыша над головой и еда, хоть это и не самая счастливая жизнь. А из больниц люди просто возвращаются домой…

— Мать его жалко, — мрачно сказал Лэрик. — Это же геройство, если честно. Она так выскочила, что запросто могла под мотор попасть. А теперь вот ей грозит тюрьма или даже ссылка… за то, по сути, что сына спасала…

— Расскажем отцу, — сказала Глейза. — А если подключится Шельд, мы точно…

И не договорила. Потому что, на самом-то деле, вовсе не точно.

Сделать-то мы не могли ничего. Мы могли только ждать — а ждать хуже некуда, лучше уж делать что-нибудь, всё равно что. К тому же меня мучали мысли, разом и странные, и прямо жуткие.

Что отец Аглира канифолил, как несчастный принц Эскель — и его пробивало на точно такую же брань, на слёзы и на мысли об аде. А откуда у работяги мысли об аде? Работяга должен думать о благодати. Мы на Святой Земле или нет?

Это, получается, его военный завод навёл на мысли об аде?

Может, там в начальстве — ведьмаки? Или оружие какое-нибудь такое… не слишком-то… Хотя, если здраво рассуждать, всё оружие — для того, чтобы людей убивать, так что всё оно по существу от ада, ничего в нём божеского нет изначально…

С другой стороны, а если нападут — как защищаться? Словом Божьим?..

— Скорее бы Рошер вернулся, — сказала Глейза.

Лэрик тут же ввернул, что она соскучилась по сюпругу — и где бы это записать, они начали хихикать и друг друга дразнить, а я тоже думал, что ужасно хочу, чтобы Рошер вернулся скорее.

Но нас позвали к королю — а его всё не было.

— Аглира берём? — спросил Лэрик.

Аглир осознал. У него аж ноги подкосились.

— Нет, — сказала Глейза. — Я с ним тут посижу. Идите вдвоём.

Лэрик посмотрел на меня — а я кивнул.

— Представляешь, каково простецу будет разговаривать с королём, если что?

Лэрик на миг задумался — и вдруг тряхнул головой:

— А вот в том и дело! Нет, ребята. Идём все. Во-первых, мне с тобой надёжнее, старшая. А во-вторых, вы заметили, что у Аглира крыша не съезжает? Может, он и простец, но он редкостный. И это будет в нашу пользу, если что.

— Ладно, — шепнул Аглир побелевшими губами. — Я это… я пойду, конечно, если надо…

Я его обнял за плечо. Подумал: может, так ему будет чуть-чуть спокойнее. По-моему, и стало — он посмотрел на меня благодарно.

Вдохнули, выдохнули — пошли.

Шли и думали: скорее бы вернулся Рошер! Хоть узнали бы, будет Шельд участвовать или нет. А то…

Не знаю, как августейшим, а мне было дико страшно. Как за себя. А Аглир тронул мою руку, будто за руку хотел взять, но устыдился и не посмел. Но я очень хорошо себе представлял, каково ему сейчас.

И понимал: если бы не Шельд, быть бы мне… даже не на его месте, а сильно хуже.

Я сильно надеялся, что мы сможем поговорить с королём наедине. Э, напрасная надежда!

Там уже все были. И королева, вернувшаяся с бала — сколько же времени мы просидели в башне? — и мерзко улыбающийся Даурин, и ещё какой-то тип в форме жандармского полковника. Ильсоры не было только — наверное, ей просто было не интересно.

— Вот глянь, Кеннет, — горестно сказала Вирелла, — они его сюда приволокли. Мало того, что его мамаша чуть меня не убила, а он сам… да у меня слов нет! А дети⁈ Их ведь уважаемые люди ждали! А они бросили всё, наплевали на порядок… Вот повторите для них, Тоур, сколько времени проспект Милосердия был перекрыт? Час?

— Почти три четверти часа, государыня, — сказал жандарм почтительно.

— Эта девица… она никого ни во что не ставит, — заключила королева, направив на Глейзу указующий перст.

— Надеюсь, в наше отсутствие на этом дурацком балу никто не подох? — спросил Лэрик.