Мне показалось, что оно ужасно долго нас так рассматривало — но рассмотреть не могло и, похоже, не чуяло. И я сам, Даром своим чувствовал, что оно раздосадовано сильно, даже злится, но не до ярости, а так… как какой-нибудь склочный дед близорукий, который очки не может найти. И вдруг всё напряжение и весь ужас схлынули, как вода.

Ушло, в общем.

Я только выдохнул и шевельнулся, как вдруг случилось там что-то вообще неописуемое и кошмарное, будто сама темнота загустела, даже горло сдавило. Так я это почувствовал, будто тону в темноте, как в чернилах или в мазуте.

И очень нежный, очень весёлый и нестерпимо страшный женский голос сказал внутри моей головы: «Неужели это ты, крошка Валиен? И откуда же силёнки и наглость, а, Воронёночек? Да я же съем тебя, как конфетку, бедный птенчик! Не делай глупостей, не огорчай отца… У Ворона — белый птенец, как это смешно!»

И расхохоталась так, что я чуть не сдох.

И всё. Как отрезало.

Я только через некоторое время понял, что дышать же надо — и вдохнул.

На полу сидел, оказывается.

Встал. Всё у меня болело и тряслись руки. Но всё это пустяки — звезда-то сработала! Эта гадина, кто бы она ни была, может, и догадалась, что это только я мог сделать — что плохо, виноват, ясно — но звезду-то мою она пробить так и не смогла! И не увидела! «Неужели это ты», говорит — значит, всё-таки, неточно? Не уверена, значит?

А может, это и не я.

С тем и съешь.

И я вспомнил хмурое лицо Сэдрика, в шрамах, с тёмными прищуренными глазами, прямо нежно его вспомнил. Спасибо тебе. Кажется, ты можешь нас спасти, мессир Сэдрик. Ты ведь знал, что полезно, что помогает. Я тебе обещаю и клянусь: я все твои тетрадки вызубрю, как ни один учебник не зубрил. Как Писание прямо.

Я зажёг ночник и увидел, как Лэрик спит и улыбается во сне. Отдыхает от всей этой мерзости, принц мой бедный… Первая мысль была его разбудить и заставить пойти в башню, но я одумался: не придут они больше. Что ж им в стенку-то башкой долбиться? Они, наверное, сообразили, что ничего им тут сегодня не светит.

Может, завтра придут. А завтра мы устроимся в башне. С тем пусть и съедят, заразы.

Слушай, а это зеркало, получается, что, прямо в ад ведёт?

Ка-ак меня тряхануло! И опять страшно захотелось разбудить Лэрика и ему рассказать немедленно! И про ад, и про жуткую тётку с голоском-колокольчиком…

Но я опять же подумал и сказал себе: отстань от принца, ему и так достаётся, он с детства так живёт, дай ему поспать. Сам спать не можешь — сиди и зубри. Оккультные знаки Сэдрика зубри, пока само выскакивать не начнёт. Не надо тебе эти тетради никуда класть — с собой носи. Под подушку клади.

Если тебя, Рошера и высочеств что-то и спасёт — так это тетради Сэдрика. В них единственная ваша надежда.

Вот я и зубрил до остервенения. Сидел и читал, читал и разбирался, пальцем на колене чертил… пока просто не выключился, как лампочка, в обнимку с тетрадкой, прямо в кресле.

Меня ещё затемно Лэрик разбудил — пожалел. И я перебрался на диван, всё равно в обнимку с тетрадками. Уже на диване и проспал до утра.

И ничегошеньки ужасного мне не снилось. Вообще.

Утром меня снова разбудил Лэрик, взъерошенный, весёлый и удивлённый.

— Слушай, ты что… это ты делал у меня чертежи на физиономии⁈ Кровью⁈

— Ага, — сказал я, пытаясь проморгаться.

Мой пижонский пиджак небесного цвета валялся на кресле, а штаны и рубашка оказались такими помятыми, будто их кто-то жевал, выплюнул — и они так и засохли. Но чувствовал я себя просто прекрасно, разве что поспал бы ещё часок.

— И на тебе чертежи⁈ — то ли ужаснулся, то ли восхитился Лэрик. — Когда ты успел?

— Они сработали, — сказал я. — И ты тоже чувствуешь?

— Похоже на то, — Лэрик взглянул на себя в зеркало. — Но теперь-то мне можно умыться, а? А то я Глейзу испугаю. Как язычник или дикарь какой-то…

— Угу, — сказал я. — Мне тоже надо.

— Тебе передали, — сказал Лэрик и кивнул на чемодан, стоящий у двери в спальню. — Надеюсь, никто не вздумал обыскивать твои вещички… хотя я бы не удивился, если бы всё-таки. Как думаешь, Шельд передал что-то волшебное?

— Волшебные штаны и чистую рубашку, — сказал я. — Посмотри на меня! Такой вид, будто я в канаве спал после попойки.

— Слишком чистый для канавы, — возразил Лэрик. — А штаны с рубашкой я бы тебе нашёл, Шельду и утруждаться не стоило.

Я присел на корточки и открыл чемодан.

Нет, там реально было чистое бельё. Но не только.

Мамин подарок, старая книжка «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге». И мой блокнот мой для этюдов. У меня аж горло перехватило. Шельд всё понимал. Вообще всё.

Я взял в руки книжку и поднёс к лицу. От неё пахло старым домом на улице Святого Иля. И мамой, мамиными духами почему-то. Я открыл — и из книги выпорхнул листок.

Мамины каракули. У неё ужасно смешной почерк, особенно когда она пишет второпях или волнуется. Никогда ни с кем не перепутаешь.

«Малыш, твой отец мне всё рассказал. Я тревожусь, но горда за тебя, благослови тебя Господь на новом пути. Ни о чём не беспокойся, дома всё хорошо. Мы обязательно увидимся. Мама». И солнышко с глазками и широкой улыбкой.

Как она мне на записках рисовала, с которыми присылала в Приют Благочестивой Молодёжи домашнее печенье и яблоки.

Да, мамочка. Это твоя записка, точно твоя, я понял. А ещё я понял, что ты уверена: у меня всё в полном порядке. Что я как будто в Приюте, что мы тут хором поём благочестивые песни, хоть и не у костра.

«Спасибо, отец», — подумал я. Потому что Шельд, значит, записку у неё взял, а волновать её не стал.

Но сам-то он… он сам же должен был хоть словечко мне написать? Ну должен же!

Я потряс книжку. Ничего не вытряхнул.

— Блокнот посмотри, — посоветовал Лэрик.

Мне показалось, что он тоже всё понимает… ну, чувствует, по крайней мере.

Я взял блокнот — и Дар отозвался, не жаром, а будто кто тронул светлую струну в душе. Я встряхнул и полистал. Ничего не выпало, но что-то странное мелькнуло между чистыми страницами.

Я листанул ещё разок — нашёл. Шельд написал записку прямо внутри блокнота. Такими буквами — каждая заглавная словно сдвоена — будто ему привычнее на мёртвых языках писать, чем на современном.

«Молодец. Впечатлён. Действуй и впредь так же: осторожно, но решительно. Наш общий друг передаст тебе мой подарок, как только сможет. Возьми тетрадку с собой. Говорят, там, на Золотом мысе, красивые виды, как раз для этюдов акварелью. Буду рад взглянуть на твои рисунки, когда ты вернёшься, Воронёнок».

Воронёнок, подумал я. То ли он уже в курсе нашего ночного приключения — а ведь может быть, что и в курсе… то ли это он сам где-то в публичном месте меня так назвал.

Белый Воронёнок. Вот и у меня кличка, как у ведьмака.

И мои чертежи на нас с Лэриком, Шельд, значит, одобрил. Если впрямь знает. Хорошо.

— А общий друг, — сказал я тихонько вслух, — это ты знаешь, кто.

Лэрик кивнул.

— Лео, — сказал он без звука, одними губами. И громче: — Хорошо рисуешь, кстати. Эти сухие травинки и паутина — отличные просто. А почему Шельд хочет, чтобы ты взял блокнот?

— Не знаю, — сказал я. — Но я возьму. Ну… на память. Виды рисовать.

И улыбнулся. Шельд будто кусочек силы мне в блокнот засунул. Светлая струна.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Это всё равно не годится. Тебе сейчас костюм принесут. Сегодня ж этот благотворительный бал в Городском Собрании, чтоб ему сгореть… надо быть по форме. Там упырей будет валом… газетёры, из радиокомитета репортёры, кураторы, Преподобные… вся эта плесень. Жратва должна быть правильно и красиво сервирована, бездна!

— Да что ты сквернословишь-то, как ведьмак⁈

— Приличных слов не хватает, — мрачно сказал Лэрик. — Опять старшая есть не сможет… ну, конечно, если ты нас немножко не прикроешь.

— Мне, наверное, ехать нельзя, — вякнул я.

— Можно! — возмутился Лэрик. — Или пусть сами едут на этот поганый бал, чтоб им лопнуть. Не спорь, пожалуйста. Пойдём к Глейзе, поглядим, живы они там или убили друг друга этой ночью.