…Знай, всё победят

Только лишь честь и свобода,

Да, только они,

Всё остальное — не в счёт…

Михаил Щербаков

…Нынче в небе — дыра,

Нынче тьма-таракань,

Как помойные чайки, слетелась в дыру.

Приготовься, пора!

Лучше встать в эту рань,

Чтоб успеть до начала пожить на миру!..

Константин Арбенин

С тучки на тучку, шире шаг,

Шире шаг, а не уже,

Я шагаю по облакам,

Как по весенним лужам.

С тучки на тучку, шире шаг,

Их уже тысячи сзади,

А впереди архипелаг,

Не перепрыгаешь за день…

Семён Кац

Понятно, что после такого дня домой я идти не хотел. И никуда не хотел.

Честно говоря, я не знал, что мне делать. Те предчувствия, которые меня грызли с самого начала учебного года, начали оправдываться — вот так я это понимал. Шёл из школы, где уже всё плохо, домой, где всё скоро будет совсем плохо, просто потому что совершенно не знал, куда деваться.

И погода стояла паршивая, как назло.

Красивая и добрая осень кончилась, наступало злое предзимье. Остатки листвы на деревьях висят бурыми лохмотьями, сырая серость. Прохожие поднимают воротники, надвигают на глаза шляпы, бегут быстрее. Домой, в тепло — или хоть в кондитерскую куда-нибудь или в пивную. Набиваются в трамваи битком на худой конец. Счастливцы.

Город, летом весёлый, сейчас кажется угрюмым и серым. Дома нависают мрачными громадами, тяжёлое тёмное небо лежит прямо на крышах высоток. Сквозь уличный шум слышно, как радиоточка на углу поёт ангельским голосом леди Тэллы «Господь ведёт нас к свету». Наверное, должно радовать, но не радует.

Вазоны с цветами у статуэток святых в нишах уже убрали, а бумажные гирлянды размокли и выглядят жалко. И святые мокнут и зябнут, вид у них суровый. Наверное, думают, что в храмах, где лампады, свечи и живая зелень, куда уютнее.

Ни раскрашенным уличным святым, ни бронзовым королям в такую погоду не позавидуешь.

Я остановился у памятника Эральду Страннику — не у того, что на площади Храма, конечно, и не у того, что у вокзала Роз, а у того, что на площади Благодати, в двух кварталах от нас. Мне этот памятник больше нравится: государь Эральд здесь юн, мой ровесник примерно, печален и как-то растерян. Будто не слишком хорошо представляет себе, как сражаться с адом — да и не сильно хочет. И лицо у него мокрое от дождя, и тёмно-красный кленовый лист у него на плече — как погон.

Вряд ли у него всё выходило так лихо и весело, как в героических книжках. Даже при том, что его направлял сам Господь — вряд ли. Наверное, этот памятник не очень нравится законоучителю именно потому, что вызывает такие мысли. Как-то раз законоучитель сказал, что этот памятник не слишком благой на его взгляд.

А на мой — даже очень. Намного более благой, чем тот, у Храма. Но я об этом никому не скажу. У государя Эральда были друзья, которым он мог доверять, а у меня… не факт.

Государь Эральд был благой, а я…

Тяжело жить, когда на душе грязная тайна. И людям тяжело смотреть в глаза. Наверное, поэтому я так сложно схожусь с людьми. Мама мне с детства говорила: об этом с чужими молчи, о том с чужими молчи, о таком с чужими даже не заикайся… Вот я и молчу, вот я и не заикаюсь… а вот сейчас как станет всем известно…

Будь оно всё!.. тьфу, чуть не сорвалось, прости Господи.

От Эральда я уходил с таким чувством, будто он-то был мне другом, единственным другом, может быть. В тоске… но, с другой стороны, даже стало чуть полегче. Я даже завернул в маленькую часовню около нашего дома, долго рылся в карманах, нашёл пару медяшек, оставшихся от «завтраковых денег» и поставил свечу душе Эральда.

— Спасибо, — сказал я шёпотом, — благой государь. Мне немного полегчало.

Наставник даже взглянул на меня одобрительно. Вот, мол, правильный школяр, вместо того, чтоб по улицам шляться и норовить выпить пива со шпаной, свечки благому государю ставит. И тут же как-то чуть посуровел лицом: а почему, мол, Эральду, а не за здравие нашему благому государю Кеннету, долгих ему лет?

А на вторую свечу у меня денег нет.

И желания особо нет, не знаю, почему.

Поэтому пришлось быстренько смыться в очень странном состоянии духа. Далёком от благодати — но всё равно стало чуть легче.

И идти домой появилась решимость. Будь что будет.

Я входил в наш двор и думал, что уже ко всему морально готов — но оказалось, что ничего подобного. Потому что увидеть такое вообще никак не ожидал, даже не предполагал, аж оступился.

Двор у нас красивый, заросший деревьями, как парк. Дома времён государя Майгла, в вензелях с Оком Господним, в лепнине, с широкими окнами — двор и дома для приличных людей. В старом городе уютнее, чем в новом: там всё высокое, строгое и суровое, деревья ещё не успели разрастись, кусты стригут по линейке. И ещё в новом даже во дворах слышен уличный шум. А у нас тихо: входишь во двор — не слышно ни трамвайных звонков, ни гула моторов. Мне больше нравятся старые кварталы, я люблю тишину и свободу — и наш заросший двор, и всю эту сентиментальность с вензелями и крылатыми головками, устаревшую, но трогательную… Только как бы наше жилище ни выглядело прилично, даже в чём-то роскошно — всё равно невероятно увидеть в нашем дворе такой мотор.

Этот сияющий хромом и лаком «сполох-мотор», мощный двигатель, корпус в старинном стиле, цвета сливок, с Оком на решётке радиатора и никелированной фигуркой лежащей собаки на капоте. Пёс Господень. Личная гвардия Иерарха. Главнее священников, не говоря уж о жандармерии. Эти моторы на улицах я ещё видел, но самих Псов — нет, это прямо… даже не знаю, как сказать.

Перед ними, я думаю, даже королевские министры стоят навытяжку — если, конечно, это у них принято, на таком верху. В общем, к нам спустился небожитель.

Немудрено, что наша местная шпана глазеет, не приближаясь. А вечных бабок сдуло с лавок у входов в подъезды… впрочем, они, наверное, глазеют из окон.

И я прошёл прямо рядом с мотором. Замирая от восторга и, всё-таки, ужаса. Пса, конечно, в моторе не было, его водитель в белой униформе невозмутимо читал газету, на меня и не взглянул… но всё равно я психанул преизрядно.

Будто сейчас клеймо на мне загорится огненными буквами.

Но не загорелось. Я живой и целый вошёл в наше парадное, поздоровался с какой-то непривычно прибитой, видимо, тоже перепуганной консьержкой и поднялся к нам на второй этаж.

И уже стоя около двери в квартиру, услышал: скандал у нас. Глухо доносятся чьи-то злые крики.

Невозможные дела.

Отец и мама не ссорились никогда — и никто никогда не орал на прислугу. Или при мне не ссорились и не орали?

И я не стал звонить в звонок под бронзовой табличкой «Мессир Хольриж из дома Тихого Снега, инженер», а потихоньку открыл дверь своим ключом.

И меня просто шатнуло назад. Я услышал, как в гостиной рыдает мама, а незнакомый мужской голос, ледяной злобный голос режет:

— Ты просто дура! Бездна, просто смазливая дура!

Оглушило. Маме⁈ Чужой мужик⁈ Такими кошмарными словами⁈ Папы нет дома⁈ Часы били шесть, уже должен быть! Что происходит вообще⁈

— Я не могу взять в толк, бездна, тринадцатый круг, как ты могла-то?

— Мне было жаль… — всхлипнула мама. Беспомощно. — Так жаль…

А я стоял, подпирая спиной входную дверь, и не понимал, ломиться туда защищать маму — или я сделаю хуже. Внутри меня всё шло вразнос.

— Жаль ей было, бездна… Связался… с лгуньей, с паскудной дурёхой… Поверил же тебе, тринадцатый круг, поверил, сука… — и вдруг он резко изменил тон. — Валиен! Немедленно войди сюда!