— Надо было хоть молока выпить стакан, — сказал Лэрик, когда отъехали.

— В поезде, — сказала Глейза. — Скорее бы, скорее!

Теперь между мной и ею Рошера-то не было… благодать стояла вокруг неё звёздным туманом, благодать и млечное нежное тепло её тела, и я мысленно взмолился: Господи, не дай моей несчастной крыше слететь вместе с гвоздями, я в случае чего буду хуже, чем Рошер!

От молитвы немного прояснилось: я начал понимать что-то.

И меня прямо дёрнуло от слов Кеннета про время, недоброе для королей. Так ведь он сказал, да? Не то, чтоб «недоброе для меня» или «плохое для Лэрика». Прям вот: для королей вообще.

Для западных, надо думать королей?

Восточные короли, если верить их газетам, не особо страдают.

Но готовят ли войну, вот что?

Можно, чтобы не было войны, а? Пожалуйста…

Лэрик мне сказал:

— Ничего, не нервничай. Уже почти.

— Я сам вижу, что почти, — сказал я. — А что может быть потом, ты понимаешь?

— Потом и обсудим, — сказала Глейза.

Я заткнулся. Всё верно.

А город как раз просыпался — и мне было время идти в школу, и работяги шли на заводы, а служащие — в конторы, и горели фонари, было многолюдно и звенели трамваи. И нас пропускали — белый королевский кортеж, жандармы, охрана…

Вокзал тоже оцепили жандармы — и там толпа стояла. Я подумал, что кто-то, наверное, школу тут прогуливает, а кто-то на работу опаздывает, потому что надеется на капельку благодати… и подумал, что сам-то не ловил эти капли, даже в голову не приходило, а другие вот… но не успел додумать до вывода.

Моторы встали под козырьком вокзала, мы вышли — и я удивился, как внутри пустынно. Для нас тут устроили это безлюдье, наверное, и утренние поезда отменили — и мне снова стало неловко. Всё-таки августейшие и высший свет сильно спокойнее относятся к тому, что кому-то там, ниже статусным этажом, доставляют неудобства… мои августейшие вообще не заметили, они торопились.

Королевский экстренный поезд, хорошенький, как игрушка, сияющий свежим лаком, в гербовых щитах с Сердцем и Розой под золотой короной, стоял у перрона, и гвардейцы — вдоль него, в карауле, и проводники в лиловом и золотом, тоже экстренные… я успел заметить, как лиловые и золотые железнодорожные грузчики заканчивают погрузку каких-то тюков и коробок. Багаж королевской семьи, не иначе.

А мои августейшие всё ускоряли шаги, и Рошер за ними, и я уже почти бежал, и даже королева шла быстрее — и наши сопровождающие невольно перешли на трусцу. Это, наверное, со стороны выглядело смешно, но когда Лэрик запрыгнул на площадку вагонного тамбура, у меня камень свалился с души.

Мы с Рошером подали руки Глейзе, и она впорхнула, как птичка. Ильсора немедленно тоже протянула руки — мы подхватили и её. А следом протянула руки запыхавшаяся королева — она была не такая уж всё-таки и птичка, но мы и ей помогли подняться на подножку. И вот в этот-то момент на перроне появились какие-то…

Тоже ведь почти бежали. Трое в белых мундирах Псов Господних, один — какой-то серьёзный чин в клире, издали мне показалось, что не Преподобный даже, а целый Преосвященный.

— Государыня! — завопил Преосвященный на весь перрон, так что громыхнуло эхо.

Вирелла толкнула меня в вагон — от неожиданности я аж сделал несколько шагов — и распахнула вагонную дверь.

— Что вам надо, Преосвященный Тэгл⁈ — рявкнула она так же громко, но гораздо, гораздо суровее. — Как вы, духовный отец наш, можете, потеряв стыд…

— Государыня, клир меня уполномочил… — подбегая и тоже запыхавшись, выпалил Преосвященный.

— Стыдитесь, отец Тэгл! — припечатала Вирелла. — Бегаете по перрону, как мальчишка, вопите, как нетрезвый извозчик… клир уполномочил… да если бы в клире знали о том, как безобразно, как неприлично вы себя ведёте — святые люди точно нашли бы другого уполномоченного!

— Валиен, — здорово растеряв уверенность в себе, сказал Тэгл. — Из дома Лунных Снов.

— Что «Валиен»? — продолжала нажимать королева. — Что непонятно с Валиеном? Вы из-за него смеете нас задерживать?

— Так ведь клир, — заикнулся Тэгл.

— Я ознакомилась бы с запиской от Святейшего отца, — с любезностью, какой и идиота не обмануть, сказала Вирелла и, видимо, пронаблюдала за тем, как у Тэгла вытянулось лицо. — О! Так это не по личному приказу Иерарха? Вы просто так нас задерживаете⁈ Из-за какой-то блажи⁈ И я ещё разберусь, чья это блажь!

Тэгл попытался что-то сказать, но Вирелла оборвала его:

— Подите прочь! Я сама напишу Иерарху! Возмутительно!

И с грохотом захлопнула вагонную дверь. Я услышал звонок вокзального колокола, крик проводника: «Готово!» — и свист паровоза. Вагон дёрнулся и двинулся от перрона.

А королева повернулась к нам с Рошером. Мы так и стояли в коридоре позади неё.

— Какой-то ты бледненький, Валиен, — усмехнулась она и ущипнула меня за щёку. — Вот до чего доводят бессонные ночи в твоём возрасте. Пойдёмте в столовую, дети. Надо хотя бы молока вам дать, пока эти бездельники готовят завтрак.

И торжественно проплыла мимо нас.

Ушла в купе, задвинула дверцу — только тут мы и переглянулись с Рошером. И Рошер мне улыбнулся чуть-чуть.

— Я думал, хана мне, — сказал я тихонько.

Рошер мотнул головой:

— Я бы, наверное, стал драться. Или скандалить.

— С Преосвященным? Брось, мне просто надо сказать спасибо государыне. Не ожидал.

Рошер улыбнулся заметнее:

— Ильсора накрутила, да нет вопросов! Конфетку вчера обидела… потому что ты с нами сидишь. Понравился малютке… а мамочка решила ей оставить игрушку. Должен же ты чувствовать какую-никакую благодарность…

Из купе впереди высунулся Лэрик и махнул рукой:

— Ну что вы там стоите⁈

А когда мы подошли, они меня обняли. Лэрик и Глейза. Просто вот крепко обняли, будто удержать хотели — я почувствовал, как они перепугались. Но я чуть не рехнулся от волны благодати.

Столько любви мне было просто не вместить. Я в этот миг любил весь Божий мир, а августейших просто обожал, и вдобавок мне стоило чудовищного труда не поцеловать Глейзу в щёку, которая была невероятно рядом с моими губами.

Я остановился только потому что понял: поцелую — и этот поцелуй всю жизнь меня будет преследовать, как навязчивая идея. А мне уже и так хватило сильных чувств.

Чутьё мне подсказывало, что надо рассердиться. Но я ж не мог сердиться на августейших! Гадом гадским надо быть, чтобы сердиться на них за то, что они, видимо, всё это в окно пронаблюдали и перепугались до смерти…

Спас положение Рошер.

— Вы что делаете⁈ — возмутился он. — Отпустите его сейчас же! У него и так уже лицо, как у обнюханного!

Августейшие поняли и шарахнулись, а я целый миг жутко жалел, что они шарахнулись. Видимо, это у меня тоже на лице было написано, потому что они сделались растерянные и виноватые.

— Мы случайно, — сказал Лэрик. — Перетрусили за тебя просто.

А Рошер съехидничал:

— Валиен, ты в следующий раз Лэрика поцелуй, чтоб не трусил.

Глейза прыснула. Лэрик показал Рошеру кулак:

— Сюпругов не спрашивали.

— А в чём он не прав? — сказал я так весело, как смог, и подумал: вот да, лучше Лэрика. Безопаснее.

Насмешили августейших — и напряжение спало. Но выводы я сделал и не так чтобы уж очень приятные. А Рошера теперь понимал просто замечательно.

И ещё кое-что понимал. Только мне нужно было обязательно додумать это до конца. Сейчас помешали: Ильсора, очень весёлая, позвала:

— Кто там молока хотел?

Конечно, королевский экстренный поезд ничего общего с обычными не имел. Даже с тем мягким вагоном, в котором отчим ездил в Предгорья — нет, я не ездил, но мы с мамой его провожали. Тогда мне показалось, что шик-шик… а сейчас… ну, я уже вообще хорошо понимал, что тот шик — на таких высотах не шик, так.

Почти нищета.

И столовая в вагоне, куда нас Ильсора позвала, такая же очаровательная была, как и любая столовая во дворце. И молоко мне дали в стакане из тончайшего стекла, в морозных каких-то узорах, как из инея… А мне всё хотелось в вагонное окно смотреть, а не на окружающую прелесть.