— Я надеялась, что обойдётся, — сказала мама. — Ведь сколько лет обходилось… не проявлялось… А про… клеймо… есть ведь запись в его истории болезни… у нашего семейного врача… что гематома на копчике, после ушиба…

— Законоучитель заподозрил ещё прошлой весной, старая мразь, — мрачно сказал Шельд. — А с начала нового учебного года решил, что проверит и убедится. Допроверялся. Мои люди ещё выяснят у него, кто его научил чертить эту дрянь… ведь розу Святого Луцилия нарисовал, плесень… не по чину ему. Среагировала на тебя, да, Валиен?

— То, что он мелом на полу нарисовал? — спросил я. — Такой угловатый цветок? Да. Засветилась, сильно заметно. Он велел Тэлли мне передать, чтобы я в класс пришёл, я вошёл и наступил. У него такая мина была… будто я демонов вызываю.

— Многие видели?

— Он сразу стёр…

Шельд улыбнулся так, что лучше бы злился.

— Ладно. Разберёмся. Я понял, — и снова стал мрачным. — Собирайся, Валиен. Минимум вещей, только то, что для тебя ценно. Мы уезжаем.

— Всё-таки?.. — ахнула мама.

Отец всё это время сидел вполоборота, старался ни на кого не смотреть. Его, кажется, чуть отпустило, теперь он не хотел ни видеть, ни слышать. Ни Шельда, ни, боюсь, меня. Мы с ним никогда не были особенно близки… наверное, он всегда знал, что я — сын Пса…

Отвернулся от Пса… мог бы громадные неприятности огрести, если бы Шельду было не наплевать. Хотя… и так у него уже были громадные неприятности.

Да у нас у всех…

Кошмар.

Уезжаем. С этим Шельдом.

Я ждал какой-нибудь большой беды, но эта оказалась уж слишком. Непомерно большая.

Но я понимал, что даже возразить не могу.

— Он не может здесь оставаться, — сказал Шельд. — Не обсуждается. Я, видимо, был резок с тобой, Рэсса… но ты ведь понимаешь, что наделала. А если бы этот подонок стукнул куда надо раньше, чем мне? И то… я ведь не уверен, что никто не стукнул. Медсестра ещё эта, потаскуха…

— Мы с мамой ещё увидимся? — спросил я.

Шельд неопределённо дёрнул плечом.

— Не обещаю. Если получится. Дам тебе возможность написать — и ей тоже. А там видно будет. Иди.

Я ушёл к себе в комнату и кинулся на заправленную постель, лицом вниз. Пытался привести в порядок мысли, а они не приводились.

По крайней мере, Шельд не станет делать маме ничего дурного. И другим не позволит. Уже хорошо. Судя по всему, могло быть и хуже.

Да ладно. Вообще-то он впрямь нас спас.

Я вспомнил дико страшные рассказы про то, как ночью приходят жандармы и инквизиторы — и всё, заподозренные в ереси, проклятые и прочие враги Божьи пропадают навсегда и без следа. Будто их и не было.

Просто я как-то не соотносил всё это с собой. И, кажется, не очень верил, а надо было.

Но — всё. Этого не будет.

Получается, что Шельда надо поблагодарить?

Мой отец. Не уложить в голове.

Я сел, обхватил руками голову и начал думать, что забрать. В мою новую жизнь. Где, скорее всего, ничего хорошего не будет.

А что брать-то? Отец… отчим, в смысле… не терпел, чтобы я захламлял комнату всякой ерундой. Старые игрушки, когда мне исполнилось двенадцать лет, он велел отдать в благотворительный фонд… в общем, конечно, правильно: там маленькие дети, сироты, им нужнее… но тряпичного котика мама дарила, а на армию Чародея Сольвейса я когда-то два месяца деньги с завтраков откладывал… Неважно, конечно…

Книги? Я читал в библиотеке. Репродукция с портрета Эральда? Так у Шельда, наверное, есть настоящий портрет, красками написанный. Коллекцию открыток с кадрами из светолент брать неловко и глупо как-то… А наш приходской храм с собой не возьмёшь.

Получается, что всё у меня внутри. Почти ничего такого, что можно унести в руках.

Мама меня обнимала и плакала. Папа стоял поодаль, смотрел в пол. Вообще нестерпимо.

Шельд не мешал. Наблюдал мрачно, всем видом выражал неодобрение, но не мешал. И на том спасибо.

И на меня с рюкзаком он взглянул неодобрительно. То ли потому что ему рюкзаки не нравятся, то ли потому что выглядит полупустым, то ли потому, что и этого слишком много. Непонятно, но Шельд не уточнил.

— Я дам тебе знать, когда он устроится, Рэсса, — сказал Шельд маме на прощанье. — Не суйся в его школу и ничего не бойся, я сам всё улажу… Нет, его документы не нужны. Всё равно потребуются новые.

И ничего больше не сказал. Сделал мне знак следовать за ним — и ушёл по лестнице, не оглядываясь.

Я-то оглянулся. Зря, наверное: мама плакала, а отец… отчим… даже не вышел на лестничную площадку. Будто я виноват…

Ну, наверное, в чём-то и виноват. Надо же было так некстати родиться.

Мы с Шельдом… как это странно звучит: я и Пёс Господень, мой отец! — но вот да, мы вместе вышли во двор, когда уже совсем стемнело, горели фонари, окна светились жёлтым электрическим светом, и у беседки ошивалась банда Манора. Глазели на белый мотор и обсуждали удивительное событие, ясное дело. И я им прибавил тем для разговоров — может, на месяц, а может, и больше.

Валиена из дома Тихого Снега Пёс забрал.

Ох, что будут говорить в школе… и во дворе… и в библиотеке, и в нашем приходе… А что девушки будут говорить… Я представил, как Манор и шпана громко обсуждают все эти поразительные новости, а мимо проходит Альса…

А водитель Шельда открыл дверцу мотора. И Шельд приказал:

— Садись!

Вот в другое-то время я обалдел бы от счастья! Проехаться на таком моторе! «Сполох», подумать только… Нет, в принципе-то мне случалось — у отца казённый «жучок», иногда он брал меня в поездки… в смысле, отчим… раньше… но разве можно сравнить! Тут — мощь, двигатель тихо урчит, как барс, сиденье — широченное и мягкое, прямо диван в графских апартаментах, запах такой… дорогущей кожи, духов, ещё чего-то особенного…

Я знать не знал, что когда-нибудь почувствую себя босяком каким-то, которого взяли в мотор. В конце концов дом Тихого Снега — всё-таки дворянство… но как-то странно оно выглядит на этом фоне.

А Шельд словно мои мысли услышал.

— Новые документы ты получишь в ближайшее время, — сказал он. — Моего дома. Иначе тебя не вытащить… бездна адова! Никогда не лги мне. Ложь твоей матери и тебе, и ей чуть жизни не стоила. Ладно. Ты Валиен из дома Лунных Снов.

Дом Лунных Снов. Ничего так. Какие-то райские кущи.

— Послушайте, мессир Шельд… — заикнулся я.

— Отец, — оборвал Шельд. — Привыкай. Это важно.

Я вдохнул.

— Да. Отец, — как тяжело ворочать языком! — Но ведь вы же вправду хотели меня убить, а мама хотела меня спасти.

— Рэсса сообщила мне, что ждёт ребёнка, — сказал Шельд. — При таком поразительном положении дел: я женат, она замужем, она простушка, я… скажем так, с особенностями. Несомненно, моё предложение избавить её от младенца прозвучит для тебя совершенно злодейски… если хочешь, можешь считать меня злодеем. Но она отказалась — и я не стал настаивать. Я ведь не убил тебя, Валиен, — повторил он. — Хотя многие мои… коллеги… сочли бы это естественным и закономерным. И спрашивать женщину не стали бы.

— Вы говорите «не убил», будто собирались сами…

— Если бы она сказала бы «да», я не перекладывал бы исправление своих ошибок на других людей, — сказал Шельд.

Когда человек вот таким тоном сообщает, что убил бы младенца внутри женщины — по спине дерёт мороз. И невольно думаешь: как⁈ Хирург бы мог, но он-то инквизитор…

— У Псов свои методы, — сказал Шельд. — Я постарался бы не причинить ей вреда. Но она решила иначе, повторюсь. И я счёл бесчестным отказаться от тебя, если уж… судьба ведёт.

Он вздохнул и задумался.

Я не смел соваться, но меня жгло изнутри — и Шельд снова это почувствовал.

— Дар, — сказал он странным тоном, торжественным и мрачным. — Мы ещё не в резонансе, но будем, я неплохо тебя чувствую, — и вдруг усмехнулся. — Что, вопросы буквально испепеляют, а?

— Да, — я почувствовал себя чуть смелее. — А почему вы бранили того врача и акушерку? Мама же хотела меня защитить…