Не убили. Вид у них был какой-то одновременно весёлый и встревоженный, взвинченный какой-то, напряжённый.

Глейза сияла. То, как она мерцала вчера, просто в счёт не шло: благодать окружала её звёздным туманом, ощущалась в воздухе, как солнечный свет, как запах ландышей или сирени. Рошер смотрел на неё, словно на нерукотворный образ.

— Все живы, уже хорошо, — удовлетворённо заключил Лэрик.

— Глейза не сердится и не огорчается, — сказал Рошер с предельно счастливой и дурацкой улыбкой.

— Ага, — сказала Глейза. Всё с той же тревожной взвинченностью в тоне. — Я его бью. И как-то держимся. Но вы видите?

— Рошер, — сказал я, — ты как?

Он встряхнулся, как птица, провёл ладонями по лицу — очнулся.

— Лучше, — сказал почти нормальным тоном. — Намного.

— Цепляться и хныкать — пытается, — вздохнула Глейза. — Если огреть подушкой — приходит в себя. Но нельзя же его лупить всё время!

— На него Валиен хорошо действует, — хихикнул Лэрик. — С собой берите.

Рассмеялись оба. Как будто не совсем ужасно.

— Может, он привыкнет, — сказал я. — Ты как думаешь, Рошер: привыкнешь?

Рошер пожал плечами, улыбаясь.

— Тяжело привыкнуть, когда рядом Звёздная Дева. Сердитая. Не знаю, — и взглянул на нас с Лэриком странно. Не совсем ошалевший взгляд всё-таки — и тоже тревожный. — Ну что мне делать, а, парни? Если она всегда сияет! А когда ей хорошо — она прямо ослепительно сияет, её обнимать — как солнце в руках держать…

— Дуралей ты, — грустно сказала Глейза.

— Только не хнычь, только не клянчи, — сказал Лэрик. — Мы выкарабкаемся.

— Вы нас днём одних не оставляйте, — сказал Рошер. — С вами я отвлекаюсь немного.

— А вот сейчас за завтраком с Даурином будем разговаривать — и отвлечёшься в лучшем виде, — сказал Лэрик мрачно. — Сегодня он обязательно нас поймает, гадать не ходи.

— Сопровождать будет, — и Глейза сделала свою гримасу «сейчас вырвет».

— Так, — сказал я. — Мне с ним знакомиться, значит…

— Только не геройствуй, — тут же сказал Лэрик.

— Да ну, — хмыкнул я и соорудил выражение лица «благонравный отрок». То есть совершенно баранье. — Чё я-то? Я ничё абсолютно.

Это их всех рассмешило. Я даже с удовольствием почувствовал, как сошло напряжение. И тут королевский мажордом — или как их тут зовут — нас всех в столовую позвал.

Забавно мы выглядели, сказал бы я. Мои августейшие были в белом, мне тоже принесли белый костюм, Рошер — в парадной форме с дворцовым серебряным аксельбантом. Такие мы белоснежные вестники все. А Лэрик по дороге ворчал, что ненавидит белое, что ещё ни одного такого дурацкого мероприятия не было, чтобы их белые костюмы кто-нибудь не изгадил, чтобы собака не оперлась грязными лапами Глейзе на юбку или какой-нибудь милый ребёнок не полез обниматься к Лэрику с руками в варенье.

— Нам нужно носить что-то немаркое, — бормотал он. — Что-нибудь такое буренькое вроде серенького, а?

— Глейзе серый очень идёт, — сказал Рошер. — И мой мундир.

— В следующий раз поменяемся тряпками, — хихикнула Глейза. — Вот же рожи были бы у упырей, да?

Настраивали себя, настраивали… А у меня всё равно в животе было холодно — и страшно не хотелось самому себе признаться, что я боюсь Даурина.

Даже не столько его, сколько себя. Потому что мне уже заранее хочется ему в рожу заорать: ты же приказал Эскеля убить, тварь ты ползучая! И как мне этого не сделать…

Лео был прав: геройствовать мне хотелось со страшной силой.

А Шельд написал: осторожно и решительно.

Ну вот так и буду.

Так мы и пришли в столовую. И король сказал весело:

— Ого, пришли четверо!

Так это прозвучало, что у меня аж щёки загорелись. Я почувствовал, как это нас погрело, всех — я уже на своих августейших и на Рошера настроился до смешного. Даже лиц не надо видеть — я по их дыханию чувствовал, как у них дух захватило.

Но королева как-то не восхитилась, а Ильсора сделала такое особое движение губами — ну как девушки делают, когда хотят сказать «вот ещё!» или фыркнуть, но считают, что это невежливо.

Зато духовник улыбнулся благостно.

Видел я таких Преподобных. Особая порода Преподобных, просто в городе они не водятся, они существуют только во всяких президиумах и комиссиях. Чтобы такой в храме служил — я вообще ни разу не видел, но вот где-нибудь на митинге или на Уроке Благочестия перед школярами — постоянно. Именно такие. Истину вещают.

Немолодые, но моложавые. И какие-то особенно гладкие, холёные. Если лысые — лысина лоснится, если бородатые — борода шикарно седая, как у пророков из Писания. Общее выражение — благостное, улыбочка, зубы белые…

Исповедоваться такому — ну нет уж, я лучше постовому жандарму исповедуюсь.

— Я вижу, вы в добром здравии и расположении духа, дети мои? — сказал Даурин августейшим. Довольный такой…

Они поздоровались только кивками, а Даурин их благословить не подумал даже. Его вообще не интересовало. Он разглядывал Рошера, как Рошер отодвигает Глейзе стул и что они впрямь собираются есть, оба.

Редкое, видимо, зрелище. Потому что и Кеннет смотрел, и королева искоса поглядывала.

— Я налила сливок и передумала, — сказала Глейза. — Хочу только с мёдом. Выпьешь? — и протянула Рошеру свою чашку с кавойе.

— Как Божью милость, — улыбнулся Рошер и даже не слишком идиотской улыбкой.

— Вы точно помирились, сердитая звезда моя, — как-то успокоенно, удовлетворённо сказал король. — Отлично. Я рад.

— Почему-то Глейза всегда звезда твоя, — сказала Ильсора обиженно. — Хотя она и злая. А я?

— А ты моя весёлая звёздочка, — сказал Кеннет, улыбнувшись ей.

Но Ильсору это, по-моему, не особенно обрадовало.

Сейчас, когда они сидели рядом, Глейза и Ильсора, я пытался смотреть на них через Дар — и мне померещилось, что в Глейзе горит мерцающий тёплый огонёк свечи, а огонёк в Ильсоре гораздо ярче и резче, как крохотная электрическая лампочка. Я увлёкся, любуясь — и случайно посмотрел на Даурина.

И чуть не шарахнулся.

От него тащило, как от Хэтрика, только Хэтрик был просто страшный и про него хотелось сказать «тварь», а Даурин будто пытался вот это, эту чёрную воронку внутри, замазать мёдом или вареньем — и от этого был какой-то липкий.

И ещё. В Хэтрике, как бы он ни был плох, горел тёмный огонь. А в Даурине даже золы не было — дыра, а вокруг слякоть. Наверное, поэтому он не заметил, что я пытаюсь лезть к нему внутрь, только обратил внимание, что смотрю на него.

— Очень рад знакомству с вами, мессир Валиен, — сказал он. — Ваш отец человек очень почтенный… и в высшей степени достойно поступил с вашей матушкой… Это делает ему честь…

В смысле, «достойно»⁈

— Воспитывая вас и принимая участие в вашем будущем, он искупает их общий грех, — улыбаясь, пояснил Даурин.

А, ну да.

По-моему, Даурин здорово удивился, что мне до лампочки все эти разглагольствования. Ой, Преподобный отец, а это вы меня взбесить хотели? Ну вот, неудачно получилось как: а мне не стыдно. Ни за маму, ни за отца. Я притерпелся уже. Просчёт у вас вышел.

Мы переглянулись с Лэриком — и Лэрик выдал тут же:

— А я-то подумал, что Шельд молодец из-за того, какой ты! Ну в смысле, что ты у него неплохо получился!

— Не поверите, ваше прекраснейшее высочество, — сказал я, — и я тоже так подумал. Слово в слово!

Даурин побагровел. Рошер чуть кавойе не выплюнул.

— Полегче! — хихикнула Глейза. — Вы моего мужа убьёте!

— Меня так просто не убьёшь, конфетка, — сказал Рошер самодовольно. — Я тоже могу болтать всякую пошлятину. Хочешь?

— Молодец, сюпруг! — закричал Лэрик. — Делаешь успехи, только в другой раз не спрашивай, болтай сразу!

Ильсора определённо думала: «они взбесились», а Вирелла не просто думала, её прямо подмывало это сказать, но Кеннет улыбался.

Вирелла с наслаждением угробила бы радость нам, но не хотела огорчать мужа. Может, она и была упырём, но короля впрямь любила.

— Мне совершенно необходимо побеседовать с вами наедине, мессир Валиен, — сказал Даурин, беря себя в руки.