— Запросто, — сказал я. — Может, и имена. Давайте не будем ничего вслух читать, ладно?

Тон я сделал внушительный и суровый, но Дару, если честно, от этого фокуса было не жарко и не холодно. И я не верил, что так можно впрямь вызвать демона — или что его может случайно вызвать Лэрик. Зачем бы эта штука со звездой ни была сделана — никакой опасности от неё я не чувствовал.

Но раз уж так вышло — показалось очень правильным им сказать, чтобы не лезли куда придётся и не рисковали.

Но вообще — мне куда интереснее показался стеллаж с книгами и тетрадями. И ещё тетради в кожаных обложках лежали на письменном столе. А второй стол мне как-то не особенно понравился: столешница у него была металлическая, со стоками, и рядом с ним стояло что-то вроде этажерки, с целым набором точно хирургических инструментов.

— Тут кого-то резали? — спросила Глейза, заглядывая мне через плечо. — Это скальпели же?

И передёрнулась от отвращения и ужаса.

— Может, трупы вскрывали, — ляпнул я, чтобы её успокоить, но не успокоил.

Скорее, наоборот.

А тетради были исписаны тем самым мелким изящным почерком, какой я уже видел на стекле. И чертежи подписывал тот же человек.

Сэдрик, конечно. Обведено рамочкой: «Запомни: все щиты на основе Розы Эгеля замыкаются в девятом знаке Глазом Бездны и двойным потоком сил…» Подчёркнуто: «Для связи через Зыбкие Пути в формуле Марбелла кровь козла можно заменить водным раствором Чёрного Солнца…» Ведь наверняка это очень важно… полезно, ценно и важно! И лабораторию просто закрыли. Вместе с его тетрадками. Как же так?

Сэдрик умер внезапно, вдруг понял я. Трагически, скоропостижно, далеко отсюда. И никаких распоряжений дать не успел, и не сказал, кто может разобрать его записи… У него были друзья-вампиры, но ни Эральд, ни Джинера не смогли до них докричаться…

Простите меня, пожалуйста, Сэдрик, подумал я и забрал тетради. Я понимаю, что не имею прав на ваши записи, подумал я именно для него, будто он мог услышать мои мысли. Но ведь брошенные здесь — они же не принесут никому никакой пользы.

А так — может, мне удастся их разобрать. И тогда мы выживем — и я, и правнуки Эральда. А может, вы специально тут оставили? Для них?

В любом случае: спасибо. Вот спасибо.

Я так увлёкся этим придуманным разговором с Сэдриком, мне было так тепло, так славно от его тетрадей, от его почерка, от слов его, что я даже выпал из реальности слегка, как если бы хорошей книжкой зачитался. И очнулся от того, что Лэрик тряхнул меня за плечо:

— Валиен, смотри, что с зеркалом!

А зеркало так заметно светилось, что это уже никакими отражениями лампы и свечей было не объяснить. В лаборатории за зеркалом уже было светлее, чем в нашей, настоящей. Глейза смотрела завороженно — и казалось, что у её отражения золотистые глаза и солнечный отблеск на волосах. И Эскель уже чуть не всем телом к зеркалу прижался, как озябший пёс — к отдушине подвала, откуда идёт тепло.

— Мессир! — окликнул я.

Он обернулся. Усталое, но блаженное лицо.

— Так греет…

Я подошёл поближе и дотронулся до стекла.

Зеркало оказалось холодное, как лёд — острым злым холодом, я удивился — но…

Я вдруг почувствовал раскрытой ладонью какое-то мнимое, ненастоящее, именно призрачное тепло. Выдуманное тепло какое-то. И на него жарко отозвался Дар, а Эскель улыбнулся совершенно умиротворённо:

— Славно-то как… я — как старый дед на солнышке… тепло моим бедным сломанным костям… Вы хороший парень, Валиен, я страшно рад, что мы познакомились…

— Я ещё придумаю, чем вам помочь, мессир, — сказал я. — Немножечко потерпите, мы…

— Валиен! — вдруг вскрикнула Глейза пронзительно.

Я же просто поглаживал стекло ладонью, когда говорил! Машинально, не задумываясь. А зеркало ни с того, ни с сего начало темнеть, вернее, отражение поплыло в искристой темноте, медленно в ней утонуло, как дома вечером — в сумерках… и золотой свет плыл к нам из этой темноты, вспыхивающей острыми золотыми звёздочками.

Красиво это было неописуемо. И Эскеля, кажется, совсем отпустили боль и озноб, он отдыхал. Но Дар поднялся в грудь, меня кинуло в жар — и я никак не мог разобраться, опасно или нет.

Скорее, опасно.

— Ребята, отойдите, — успел сказать я, и в этот миг золотое сияние приобрело форму.

Я ждал чего угодно, честно. Но не этого!

Он весь, всё его тело, лицо, одежда, состоял из тонких, как иглы, сияющих лучиков. Худенький хорошенький мальчик лет двенадцати, с длинными кудрявыми волосами — весь светящийся, весь золотой, с ужасно милой улыбкой…

От которой у меня почему-то озноб по спине дёрнул.

— Ты кто? — спросил он весело. — Ты что тут делаешь? Тут никогда живых не бывает.

Голос у него был чуть сипловатый. Так, может, оживший плюшевый медведь бы говорил. Милый-милый светящийся парень, просто блуждающий огонёк какой-то — но смотреть на него было просто жутко, хоть ты что.

— Я Валиен, — сказал я. — Я человек. А ты?

— А я хозяин путей за зеркалом, — гордо сообщил светящийся. — Меня зовут Оуэр. Приветик!

И протянул мне руку.

Даже и не придумаешь, как это описать. Он протянул мне руку сквозь стекло, бесплотную, из одного только света — и она светилась в полумраке лаборатории. А я вдруг дико испугался, что до его руки сейчас дотронется Эскель. Почему-то вдруг остро и ярко понял: дотронется — тут же и конец ему!

А мне?

Я набрался смелости и попытался Оуэру руку пожать. При том, что почему-то дичайше боялся, сердце аж в горле билось.

Думал, моя ладонь просто пройдёт насквозь — но нет! Его рука — упругий свет, не тёплый, но… вообще не могу объяснить. Скрытая мощь мне померещилась, громадная, всё равно что ручкаться с ураганом. Я только почувствовал, когда до него дотронулся, что жизнь моя и стёртого медяка не стоит. Что стоит этой светящейся лапушке захотеть — и я кучкой пепла осяду на пол.

Кажется, мои высочества тоже это чувствовали, потому что близко не совались, лезть с любезностями не пытались и делали вежливые лица. И Эскель уже не заваливался на зеркало всем телом своим иллюзорным, а отошёл к племянникам, в сторонку.

А Оуэр весь не вышел. Стоял за стеклом, как за тоненькой плёночкой воды — будто не было у стекла никакой твёрдости. Наверное, я бы тоже мог протянуть руку туда, в эту темноту искристую… но не рискнул.

— Храбрый, — сказал Оуэр. — И светишься. Хорошо.

— Это не столько я, сколько Дар, — сказал я.

Очень старался говорить спокойно. У меня всё внутри тряслось, Дар жёг — и я никак не мог взять себя в руки.

— Дар, — Оуэр улыбнулся, очень весело, очень красиво. — Чистый огонь. Люблю. Хорошо, тебе можно.

— Что можно? — не понял я.

Оуэр пожал плечами, улыбаясь, просто сияя.

— Ну, всё можно. Играть с зеркалами можно, на Зыбкие Пути — если сможешь. Ты мне понравился. Приходи играть с этим зеркалом, другие зеркала — слепые тут.

— Как это? — спросил я. — Почему слепые?

Оуэр чуть-чуть фыркнул, как кошка.

— Откуда я знаю. Тут, на севере, холодно, и зеркала либо слепые, либо мёртвые. Я юг люблю. Мне нравится, когда тепло. И огонь… Кстати: скажи мёртвому, вот этому мёртвому парню скажи — пусть греется. Но за стеклом ему делать нечего.

Он смотрел прямо на Эскеля — и принц с принцессой обернулись, будто ожидали его увидеть. Разочаровались, что не увидели.

— А почему нельзя? — спросил Эскель жалобно.

— Прости, мёртвый, — сказал Оуэр. — Таким, как ты, на Зыбкие Пути хода нет: окончательно умрёшь, совсем. Это только так кажется, что тепло, а так — холодно здесь. Как в нигде. А у тебя сил мало.

Он говорил дружелюбно. Эскель очень огорчился, но меня отпускало помаленьку.

— А принцу с принцессой можно? — спросил я.

— Этим, что ли? — Оуэр ткнул пальцем. — Что им можно? Они ж зеркало не откроют. Простые живые… ну тёплые, да…

Мне показалось, что Глейзу и Лэрика это, скорее, обрадовало.

— А куда Зыбкие Пути ведут? — спросил я.