— Локтем ударилась, — сказал Лэрик Глейзе и довольно бесцеремонно поднял тётку под мышки. — Не дёргайтесь, мэтресса. Сейчас.

По-моему, тётке стало легче сразу, как Лэрик к ней прикоснулся: её лицо начало розоветь, видно было, как отпускает страшное напряжение. А когда Лэрик взял её за локоть — по лицу у бедолаги как будто светлый блик прошёл.

Кто-то из свиты щёлкнул светописцами у нас за спинами. И толпа за оцеплением подалась вперёд — до них, наверное, тоже долетали капельки благодати. Лица у людей были… если бы кто-то грохнулся на колени и начал вслух молиться — я бы не удивился вообще.

А тётка выпрямилась, насколько смогла. Я её наконец толком рассмотрел: на ней был старенький плащ, не особо по погоде, который она ещё и измазала, когда падала. Не только простушка — вдвойне простушка. Концы с концами сводит.

— Вы зачем это сделали, мэтресса? — спросила Глейза.

Тётка сделала такое движение, будто хотела либо снова сесть на асфальт, либо на колени упасть, но Лэрик её удержал.

— Ваше прекраснейшее… — пролепетала она, еле-еле выговорила. — Сын!

— О! — воскликнул Лэрик.

— Понятно, — тут же сказала Глейза. — А где он? Ведь где-то рядом, верно?

— Там, — выдохнула тётка, показала трясущейся рукой. — Там, у… у парикмахерской… на лавочке…

Глейза взглянула на жандармов — и двое тут же ломанули через оцепление и толпу. И приволокли волоком, так что носки его ботинок скребли по асфальту.

Парень у них в руках висел, как тряпичная игрушка. Жандармы попытались поставить его на ноги — и он встал с третьей попытки, не особо уверенно. Стоял, скособоченный, с тем ужасным выражением лица, которое бывает у сильно скорбных на голову — беспомощным и испуганным, и челюсть отвисла, и струйка слюны тянулась до воротника.

Помладше нас. Лет, может, двенадцати или около того.

И тётка смотрела на него и на жандармов с мукой, с ужасом, без надежды уже.

Августейшие перестали обращать на неё внимание. Похоже, поняли, что спрашивать бесполезно: ей просто не выговорить — от страха, от боли этой, от благодати, которая сейчас их окружала чуть ли не глазами заметным звёздным туманом…

Они переглянулись.

— С рождения, думаешь? — спросил Лэрик.

— Точно нет, — Глейза мотнула головой. — Тяжёлые травмы, видишь же.

— Не вижу. Но… О, да, точно… голова… и вот тут…

— Били по голове, заяц. И ломали рёбра. Смотри, — Глейза подошла ближе, отвела в сторону спутанную русую чёлку. Красный шрам на виске уходил под волосы куда-то. — Сравнительно недавно.

Лэрик дотронулся до шрама.

— Ну да. Может, летом. Или весной.

Калека поднял голову и попытался улыбнуться. Смотреть было совершенно нестерпимо.

— Справишься? — спросил Лэрик.

— Тяжело. Давай вместе? Ты — грудь, я — голову.

— Ему сесть бы… Упадёт ведь.

— Давай его в мотор… Мальчик, как тебя зовут? Пойдём с нами? — непривычно ласково сказала Глейза и тихонько потянула калеку за рукав.

И он за ней пошёл! Кривыми какими-то, ломкими шагами — Лэрик подхватил его под руку — и они потихоньку дошли до мотора. Рошер распахнул дверь — Лэрик и Глейза усадили калеку на заднее сиденье, боком, ногами на улицу.

— О! — сказал Лэрик. — Хорошо. Начали.

— Давай, — Глейза положила ладони на голову калеки, закрыла пальцами жуткий шрам, вдохнула. — Господи Вседержитель, дай сил Твоих нашим рукам!

— Ага, — Лэрик присел на корточки, расстегнул потрёпанную куртейку калеки и сунул свои ладони под неё. — Дай сил Твоих, пожалуйста!

Так я первый раз и увидел, как они используют благодать по-настоящему, целенаправленно, для конкретного дела. Зрелище было фантастическое, настолько удивительное, что я не понял сразу, отчего толпа не кинулась на колени вместе с жандармами — чудо же! Но почти тут же сообразил: это я не глазами вижу, а Даром.

Этот искристый световой поток. Он, наверное, впрямь шёл с небес, но становился мне виден только чуть выше крыши мотора. Он шёл через крышу, через руки моих августейших, через тело несчастного парня — его глаза были закрыты, лицо подёргивалось, словно в мелких судорогах, а голова мерцала, как матовое стекло, за которым горели свечи. То у виска ярче, то на лбу ярче… А грудь, которой касался Лэрик, светилась сквозь одежду, более равномерно, красноватым, как светятся пальцы, если смотреть сквозь них на яркий свет.

Лица августейших за минуты заострились и осунулись, как от тяжёлой болезни — особенно у Глейзы. Она выглядела человеком, который, например, собирает под увеличительным стеклом очень сложный и очень хрупкий механизм — вся была нацелена в одну точку, куда-то вглубь тела калеки. Лэрик чуть двигал руками, будто разглаживал световой поток у парня на рёбрах — и от напряжения у него капли пота выступили на лбу, хоть было сыро и холодно, а августейшие стояли рядом с мотором на ветру и под мелким дождём в одних костюмах.

Я сам уже околел от холода. Мне страшно хотелось отобрать у Рошера шубку Глейзы и хоть плечи ей прикрыть, но я боялся, что стоит шевельнуться — и всё, конец чуду и калеке заодно.

Кажется, это длилось страшно долго. Но люди за оцеплением стояли в столбняке каком-то, и лица у них были как на большом молебне. Истовые.

И вдруг всё резко кончилось. Раз — и свет пропал. И снова серая хмурь. А калека провёл ладонью по лицу и открыл глаза.

Ясные и живые серые глаза. И лицо ожило. Он увидел Глейзу — и улыбнулся, ярчайше. Один резец, кажется, выбит, но всё равно очень милая улыбка, чуточку смущённая.

— Девочка, а ты кто? Ой…

— Всё! — выдохнула Глейза и тут же затряслась от холода.

И мы с Рошером её просто укутали шубкой с двух сторон.

— Жарко, — сказал Лэрик, вытер пот и потянул вниз галстук, ослабляя узел. — И спать охота. Бал-то — тю-тю…

— Парень, это принц и принцесса, — улыбнулся Рошер. — Ты как чувствуешь себя?

— Хорошо… — пробормотал пациент августейших. — Только ничего не помню. Как я попал-то сюда? То ли мама меня привела… то ли жандармы тащили… — и смущённо хихикнул.

Вот тут-то тётка, которая маячила где-то на заднем плане, и кинулась августейшим в ноги. Обняла колени Глейзы, понесла через рыдания, что «век Бога молить, спаси Господь, ваше высочество» — сбивчивой судорожной скороговоркой. А у Глейзы силы кончились совсем, она почти лежала у Рошера на груди, будто её ноги не держат.

Белые охранники стояли вокруг, но не лезли, а у Рошера были заняты руки. Отцеплять тётку пришлось мне — и она уже за меня обещала Бога молить, просто за компанию. А её сын смотрел на всё это совершенно ошалевшими глазами.

Он просто не понимал, что за ерунда тут творится. Он, похоже, очень плохо соображал, когда его сюда тащили.

— Ребёнок, — сказал я ему, — мама тебе объяснит всё. Пусти принцессу сесть, она очень устала.

Он легко вскочил:

— Ой, вы садитесь, конечно, что ж я…

Рошер усадил Глейзу, она улыбнулась натянуто и вымученно:

— Что-то я кончилась на сегодня… молодцы мы, заяц. Что там с его матерью?

— Я узнаю, — сказал я. — Отдохните и погрейтесь.

И вот когда Лэрик тоже сел в мотор и Рошер сгрёб августейших в охапку, чтобы помочь им отогреться, я наконец осознал, что происходит. В подробностях.

Эта тётка своего сына спасла, да. А улица уже с полчаса как перекрыта. И ей сейчас прилетит как минимум штраф, а то и тюремный срок на пару недель, за вопиющее нарушение общественного порядка. Я уж не говорю о том, что оцепление и толпа… хотя эти типы со светописцами теперь щёлкали пришедшего в себя парнишку — а он никак не мог сообразить, что ему надо делать-то.

Жандармы допрашивали тётку, но отвлеклись на меня.

Я ж с августейшими — значит, важная птица. Надо мне подчиняться на всякий случай.

— Я ничего, — сказал я. — Я слушаю просто.

— Продолжай, — рыкнул жандарм.

— Солана из дома Доброго Дождя, — пролепетала тётка. — Сын единственный… Аглир… а муж в ссылке…

— Так, — немедленно напрягся жандарм. — За что приговорён?