Королева улыбнулась сладко.

А Шельд снова на меня посмотрел с тем же самым странным выражением — и теперь я его понял.

Всё, что они с Лео задумали, видимо, получится. Уже хорошо. А остальное…

Я посмотрел на четверых — а они смотрели на меня. И я подумал: мы справимся, вот что.

— Итак, — сказал Шельд, — мой сын, государыня. Валиен из дома Лунных Снов.

Королева кивнула и руку мне протянула. Поцеловать. Ну, поцеловал… хотя вообще терпеть не могу целовать руки незнакомым дамам. Дурацкий этикет.

— Юноши в этом возрасте очаровательно застенчивы! — заметила королева.

Ужасно ласково и тоном комплимента, но по смыслу: «Что, не знаешь, куда деть глаза и руки, дубина? Вырядился в костюм в полоску, а ведёшь себя как деревенщина на балете!»

Спасибо.

— Ну пойдёмте же, дорогой! — сказала королева и сделала такое лицо, будто сейчас силой Шельда потащит, как Рафка меня. — Вы расскажете Кеннету! Это очень интересно. Поспешим, мои дорогие, если хотим пить горячий кавойе…

И пошла вперёд.

— Валиен не бывал при дворе, — сказал Шельд. У меня было прямое ощущение, что он меня прикрывает и прикрывать будет. — Вы же знаете, государыня, как Лиловый Чертог смущает новичков…

— Смущает, но все привыкают быстро, — королева изящно махнула рукой. — Впрочем, это неважно. Мы ненадолго здесь. Мы собираемся греться, через несколько дней уезжаем в Заозерье, на Золотой мыс. В столице скучно и холодно, а за городом — и вовсе… в парках сыро, дороги размокли.

— Столица осиротеет без вас, — поклонился Шельд. — Вы собираетесь в Заозерье надолго?

— Как решит Кеннет! — сказала королева. — Что до меня, то я осталась бы там с детьми на всю зиму. Если будет приличное общество, конечно. Вы же будете нас навещать, дорогой Шельд?

Шельд снова поклонился.

Мы шли по дворцу. Красота стояла вокруг, как тихая вода или как звёздная ночь — я не знаю, как это можно ещё описать. Красота и тёплый покой. Гвардейцы замерли в карауле, как статуи, прислуга не нарушала этого покоя вообще — но не было ощущения, что они скользят, будто перепуганные тени. Нет, просто очень профессионально передвигались. Не мешали. В одном зале стены из камня серо-розового цвета, на вид гладкого, как шёлк — и сам цвет как шёлк. И серебряные вазы и канделябры, похожие на цветы и на лозы, и серебристая и серо-розовая мебель — ласковый цвет такой, виден, как сквозь дымку… А в другом живые цветущие растения, пышное такое цветение, как весной, и свежий лесной запах — а в широкой каменной чаше на низенькой ножке плавают живые лилии и золотые рыбки. Всё-таки очень хочется тут бродить подолгу, всё рассматривать.

А столовая — белая и золотая, но не такая белая, как больничная палата, а молочная, туманная, сладкая белизна вокруг. Король на белом диване беседовал со свитой, наверное — и встал навстречу Шельду. Улыбаясь.

Может, им тут полагается улыбаться.

Но лицо короля Кеннета оказалось очень похоже на портреты — смотреть на него, во всяком случае, было приятно. Только он был старше себя на портретах, старше Шельда даже — с морщинками в углах глаз и у губ, будто иногда ему нужно напрягаться, чтобы улыбаться. И от него впрямь шло какое-то ощутимое тепло, на которое тянуло, как в сон.

— Рад видеть, Шельд, — сказал король. — Очень рад видеть посланца Святейшего отца, от которого не веет священным ужасом… или, по крайней мере, этот ужас не сбивает с ног.

Пошутил. И Шельд улыбнулся в ответ — оценил.

Но я почему-то ясно понял: Кеннет сказал чистую правду. И понял, отчего у него на всех светокарточках такая беспомощная улыбка. Ему, похоже, тоже не слишком нравилась та компания, к которой принадлежал Шельд — а куда деваться-то, когда они Псы Господни, а ты — король?

В этот миг мне стало его остро жаль.

А Шельд, который тоже, наверное, всё это дивно чувствовал, сказал:

— Я знаю, что вам тяжело общаться со стражами, ваше прекраснейшее величество. Мы ведь воины, насилие — часть нашей работы… для наделённых благодатью близость… э… солдата… должна быть мучительна. Отчасти поэтому я и привёл вам юного стража, который ещё не воевал.

«Близость убийцы» он хотел сказать. Явственно. А Кеннет понял.

Кеннет посмотрел на меня — вернее, вопросительным взглядом Шельду показал на меня.

— Мой сын Валиен, — сказал Шельд с довольно неофициальным поклоном.

— От морганатического союза нашего друга Шельда с некоей прекрасной дамой, — пояснила королева.

По-моему, ей хотелось ещё много чего сказать о том, что мой отец, значит, заводит всякие интересные шашни, хотя и Пёс Господень — и всё в этом духе. Её просто распирало поболтать — ну тема-то какая благодарная, ясно! — но Кеннет её остановил.

Только чуть качнул головой. Она поняла и замолчала, а король сказал Шельду с настоящим теплом:

— Вы снова приходите мне на помощь, мой друг. Мальчик очень одарённый, я чувствую… Но да, вы совершенно правы: его Дар не причиняет мне… неудобств.

«Боли», — услышал я вместо «неудобств». Прямо услышал, будто Кеннет это вслух сказал.

— Он пока ничей, — сказал Шельд. — И вы можете взять его себе, пока не забрал клир.

— Даже не попытаюсь жеманиться и отказываться, — рассмеялся Кеннет. — Наоборот! Что ж, Валиен, вы хотите остаться в свите?

— Если позовёте, государь, — сказал я. Почему-то Кеннет меня и не смущал, и не бесил. Ничего такого, чтобы рыдать, тянуться, хвататься или биться головой об пол, я не чувствовал, но… он был хороший, король. И мне нравилось это тихое тепло, которое от него шло.

И ещё одно. Я с удивлением почувствовал, что — таки да. Я ж сильнее короля! Не в том смысле, что смогу его вздуть, если будем драться, тем более — не в политике… но вот если, например, понадобится кого-нибудь осадить — у меня, быть может, это легче выйдет, чем у него.

Я тут могу пригодиться, в общем. Вправду.

А Кеннет обрадовался. По-настоящему.

— Ну что ж, мессир наиглавнейший королевский паж, — сказал он весело, — всё это хорошо, но выпить кавойе всё же не помешает. А всех присутствующих прошу принять к сведению: мессир Валиен — из белых стражей. И я бы хотел вас просить помочь ему поскорее привыкнуть.

И я с некоторым удивлением вспомнил, что точно же — тут ещё и свита… или кто… кто-то ж тут сидел рядом с Кеннетом. И что всё это время они слушали и на меня глазели.

Семья государя. Вот как их могли так рисовать и на светокарточки снимать, чтобы они вышли до такой степени непохоже? Такое чувство, что вообще другие люди.

Одеты, как на старинных портретах: в белое и шёлковое. Только что фасоны современные. И никаких сияющих улыбок и сияющих глаз. Не слишком-то веселятся.

— Всё равно он скоро не привыкнет, — сказал принц Лэрик. — Даже Псы подолгу привыкают.

Чуть старше меня, ага. Похож, пожалуй, на Кеннета, только главное выражение лица — скука, скука. И усталость — уже с утра. Принц Скука. На портретах Лэрик совершенно лучезарно улыбается, а в действительности у него такой вид, будто ему от всего вокруг не просто худо, а прямо тошно.

— Да какая разница! — хихикнула принцесса Ильсора. — Рассказать-то что-нибудь интересное он сможет? Вот и пусть расскажет!

Младшая принцесса, нежная и хорошенькая, немножко поживее принца, ехидная. В жизни не подумал бы, что принцесса может ехидничать. На светокарточках у неё лицо выглядело очень-очень благочестиво, насколько можно газетные карточки рассмотреть.

— Когда дар речи вернётся, — меланхолично выдал принц Скука. — Может быть.

Королева, видимо, звонок нажала. Потому что в столовой возникла прислуга, отодвинули от стола стулья, привезли заварник с кавойе и ещё какое-то угощение. Все пошли за стол — и мы с Шельдом, хотя мне было не до еды вообще никак.

При том что завтрак впрямь был чудовищно скучный. Принцесса Ильсора хихикала из-за любой ерунды. Старшая принцесса Глейза, потрясающе красивая, настолько, что я подумал, не ретушировали ли её карточки наоборот, самая красивая принцесса на свете, выглядела усталой и полусонной, как и принц — вообще не участвовала, молча пила кавойе и читала роман, прижав его блюдечком, чтобы книжка не закрывалась. С видом человека, которому на всё наплевать.