И меня отпустило. Правда. И напряжение, и тревога — всё сошло. Тут был покой… такой покой… мне захотелось выйти из мотора и чуть-чуть побродить по этим аллеям. Тут должен быть чудесный осенний запах, подумал я. Надо было взять блокнот, подумал я. Порисовать. Может, мне бы разрешили тут чуть-чуть порисовать?

— Очнись, — приказал Шельд.

Как оплеуха. Я вздрыгнулся — и впрямь очнулся. Что это было-то…

— Тебя тоже ведёт, — чуть ухмыльнулся Шельд. — Благодать. Ничего, привыкнешь.

И мотор остановился напротив входа во дворец.

Дворцовые гвардейцы, лиловые и серебряные, красивые, как оловянные солдатики из очень дорогого набора, замерли «смирно», и лиловый и серебряный мажордом в благородных сединах с поклоном открыл перед нами тяжёлую резную дверь.

— Мессиру Шельду предложено пройти в Яшмовую гостиную.

Мы вошли — и я впрямь ошалел от дворца.

Ну видел я прекрасные здания, видел! Просто дворец, Лиловый Чертог — совсем другое. Всё остальное просто в счёт не шло!

Обычно-то дома не так строят, как делают шкатулочки из бисера! А Лиловый Чертог — так. Тут каждую крохотную деталь, по-моему, обдумывали потрясающие художники. Мраморная лестница выглядела так, будто её подвесили прямо на воздух — просто парила, невесомая, в букетах светящихся лесных цветов, которые и лампами-то сложно назвать. У лесных эльфов, наверное, водились такие светильники. Зеркала раздвигали пространство куда-то в бесконечность. Капители колонн врастали в своды, как живые растения, пуская побеги — и те побеги каким-то невероятным чудом превращались в такие же невесомые, как и лестница, потолочные балки…

— Рот-то закрой, — сказал Шельд.

— Красиво же, — сказал я. — Просто дух захватывает.

— Всё пропитано благодатью, — сказал Шельд.

— Наверное, — пробормотал я. — Но, по-моему, дело не в этом. Просто очень-очень красиво.

— Загородный дворец, Приют Роз, государь любит больше, — чуть усмехнулся Шельд. — Говорит, что там уютнее.

— Угу, — сказал я.

Наткнулся взглядом на большую картину на лестничной площадке. На миг просто дар речи потерял.

Они встречали каждого входящего. И я перед ними остановился.

Потрясающая картина. Они — почти в человеческий рост — или это из-за перспективы кажется так. Живые!

И мои ровесники.

Я их узнал немедленно, но они каким-то образом оказались вообще не похожи на миллион портретов и статуй везде, куда только можно их впихнуть. Не знаю, кто писал этот портрет, я никогда не видел светокопий с него — но этот человек был гений, точно.

Меня поразило, какое у Эральда напряжённое и тревожное лицо. Он смотрел вперёд — не как владыка с трона, а как дозорный с седла, не могу определить по-другому. Будто видел опасность и беду и прикидывал, как её предотвратить.

А у Сэдрика — злой прищур и заметные шрамы на лице: на переносице и через щёку. И он у государя за плечом: он ему всегда спину прикрывал.

Герцог Алвин вообще на полу сидел, спиной опирался Эральду на колено, как паж… нет, как шпана! И взгляд, как у шпаны: крутил я вас всех на оси, придурки. Ухмылочка… Ну нет, конечно, Алвин проклятый… но я даже представить не мог, чтобы… всё равно его всегда изображали в тыщу раз благостнее: душу-то ему Эральд вернул!

Впрочем, душа у него точно была на месте. Ещё какая!

Леди Джинера тоже сидела рядом с Эральдом, только на маленьком резном стульчике. Обычно её изображают ослепительной красавицей — но на этом портрете… нет, не то чтобы совсем… но вот часто рыжие девочки бывают такими. Остренькое бледное лицо, ресницы рыжие, брови рыжие… вся в веснушках. Глаза не голубые, а совсем бесцветные, прозрачно-серые. Только волосы шикарные, просто волна цвета огня, которую старинный гребень с изумрудами еле-еле удерживает. И что самое интересное: лицо её, вот такое — так притягивает, что не отойти. Этот умный, испытывающий взгляд…

А у неё на коленях — крохотная белая златолесская собачка. Не помню, как называется эта порода. Их стригут шариками, чтобы из шарика торчали только лапки, чёрный носик и чёрные глазки — игрушечки такие… но даже у собачки виднелся характер. Ушки насторожены и вся напряжена. Просто охранный волкодав… тревога людей ей передаётся.

Всех их всегда изображали счастливыми. Спокойными и счастливыми. А они…

Они будто пытались о чём-то предупредить меня с холста.

— Шельд, — еле выговорил я, — а кто это писал?

— Мэтр Дингль из дома Ландышевого Звона, — сказал Шельд. — Златолесец, его принц Джанор прислал, чтобы он для королевского дома Златолесья написал свадьбу Джинеры с Эральдом. А Джинера его уговорила остаться… и он прожил в Святой Земле некоторое время. Много картин написал, но они не тиражируются. У Дингля был своеобразный стиль.

— Как на этой?

Шельд отрицательно качнул головой.

— Попроси у государя посмотреть живопись в Галерее Эральда. Картины там гораздо веселее. Наш общий друг говорил, что портретное сходство — феноменальное… хороший был художник… Но вот эта картина — последняя. Она написана с прижизненных эскизов, но когда Дингль над ней работал, герцога Алвина уже не было в живых. Эральд её и заказал, как я понимаю, в память о кузене.

— А что случилось с Алвином? — спросил я. — В учебниках говорится: «трагически погиб через два года после коронации государя Эральда».

— Его убили, — сказал Шельд глухо. — Восемнадцать ножевых ран. Двор Алвина дружно ненавидел с истерической силой. Пропаганда говорит о милости государя к несчастной падшей душе, но это ложь. Алвин был фактическим правителем Святой Земли. Его смерть ранила Эральда в сердце… и многое ему объяснила.

Я смотрел на портрет, а Алвин смотрел на меня из-за Межи, и я понял, к кому на самом деле обращён этот взгляд. И стало… аж ком в горле и слёзы навернулись…

— Ах, вот где вы остановились, дорогой Шельд! — услышал я весёлый женский голос. — Мой Кеннет вас потерял!

— Доброе утро, прекраснейшая государыня Вирелла, — сказал Шельд и поклонился. — Мой сын не может отойти от этого знаменитого портрета, я прошу к нему снисхождения.

Ой. Королева.

Я обернулся.

Ну, вообще-то, все знают, что принцессы озёрных королевств бывают просто фантастически красивыми. А королева как раз из Заозерья родом… уже, конечно, не принцесса… но видно, что была, наверное, как раз фантастическая.

Красивее, чем на светокарточках. Странно, да?

Нежная, свежая, большеглазая… моложавая дама, осанка как у девушки, хоть она, если верно понимаю, постарше мамы. Волосы роскошные, старинная высокая причёска, золотистые локоны такие… И длинное платье в старинном стиле, как с картины. Лицо незлое и неглупое, но…

— Ваш сын, Шельд⁈ — и вид такой: «Ах, ах!» — А я думала, что у вас только девочки! — сделала лукавую улыбочку и погрозила Шельду пальцем.

А четверо смотрели со стены. И я подумал, что сейчас прямо сквозь паркет провалюсь — и тут Дар во мне как вспыхнет! Будто кто в него горючки плеснул.

Щёки у меня вспыхнули. А улыбочка королевы стала ещё лукавее.

Шельд взглянул на меня — одним взглядом сказал: «Плевать!» — и у меня отлегло от души. А он скорчил такую похабную морду, что её только в подворотнях из-под полы показывать, как неприличные светокарточки:

— Видите ли, прекраснейшая государыня, я на днях случайно встретил женщину, которую страстно любил когда-то… и выяснилось…

— Ах, Боже мой! — воскликнула королева весело. — Неужели Псы Господни не настолько монахи, насколько болтают при дворе? Ваши братья в клире настолько превозносят свою чистоту и добродетель, что впору думать, будто даже и вы вступили в брак лишь затем, чтобы передать имя дома по наследству!

— Стражи Святого Престола очень хладнокровны, — с похабной улыбочкой поклонился Шельд. — Но, простите великодушно, государыня, ошибочно думать, что у них вовсе отсутствуют сердца.

Королева хихикнула:

— Так вы решили сделать нам сюрприз?

— Я горжусь, — снова поклонился Шельд. — Теперь-то я уж точно передам по наследству имя дома. Я поспешил поделиться с вами своей радостью, государыня.