Я допел молитву — а Эскель стоял в этом луче, и у него такое лицо было, будто он очень хотел уйти и не хотел уходить разом. Тогда я сказал:

— Вы, пожалуйста, идите, куда вас зовут, мессир Эскель.

— Боюсь за них, — сказал он еле слышно.

— Я за ними присмотрю, — сказал я. — Я обещаю.

— Вы хороший парень, Валиен, — сказал Эскель и улыбнулся. Прощально. — Скажите им… я за них молиться буду, как смогу. И за Святую Землю. Вдруг поможет.

— Поможет, — сказал я.

Тогда он вздохнул и растворился в этом свете. И всё пропало — сразу стало темно.

И мои ребята будто очнулись.

— Свет был… — сказала Глейза как во сне.

— Мессир Эскель сказал, что боится за вас и молиться будет, — сказал я. — И ушёл в свет. А вы что, видели?

— Лично я, — сказал Лэрик, — видел только свет. Какой-то такой… отблеск…

— Точно, — сказала Глейза. — Ничего себе…

— Молодец, — сказал Лео. — Ты сделал хорошо. Не почувствовал, что именно мешало ему уйти?

Я растерялся.

— Как будто нет…

— Это ничего, — сказал Лео. — Придёт с опытом. Ты звал меня, чтобы помочь Эскелю?

— Главным образом, — сказал я. — Но вообще… я чувствую себя невеждой полным же. Как ты думаешь, если я возьму тетрадки Сэдрика и почитаю?

— Забирай, — кивнул Лео. — Сэдрик бы порадовался. И, я думаю, на сегодня достаточно? Главное мы сделали — принца Эскеля ты отпустил. Эта лаборатория — отличное место для встреч во дворце… надеюсь, вы все сумеете сделать так, чтобы её не закрыли от вас? Почти все зеркала дворца заперты от Приходящих в Ночи — и вашему приятелю Оуэру туда тоже нет хода…

Он пошёл к зеркалу — но мне тут же пришло в голову, что ещё одно очень важное я не спросил.

— Лео, — сказал я, — прости, пожалуйста. Я понимаю, не надо было тебя будить до Сумерек… но одну минутку ещё можно?

Лео улыбнулся.

— Поймали. Чувствую себя как кот, которого запеленали и кормят грушей.

— Я — груша? — возмутился я.

Лео хихикнул — и сошло с него это… ореол старого вампира. Патина такая, ощущение древности. Стал похож на весёлого пажа — и мил ужасно. По-моему, даже принц с принцессой заметили — заулыбались в ответ.

— Ладно, не груша. Что ты хотел узнать?

— А они действительно благие? Лэрик и Глейза? Правда? Я видел в них огоньки — в них благодать, да? Или мне померещилось?

Их, конечно, тоже интересовало — по лицам было видно.

А у Лео сделался такой же вид, как у Шельда, когда его поставишь в тупик вопросом. Он задумался.

— Люди, — сказал он медленно, глядя мимо нас, — так много накрутили на это слово… и так много в него вкладывают… Скажите, Лэрик, вы чувствуете себя благим?

— Мне об этом с пелёнок в уши дуют, — сказал Лэрик мрачно. — Благой, благой… Нет, не чувствую. Я злой. Иногда здорово злой. Какая благодать… Но понимаете, мессир Лео… они же все что-то жрут! Вернее, не что-то, а прямо меня. Во мне есть… корм для них, бездна!

У меня челюсть отвалилась. Ничего так сквернословят белые принцы…

— А вы, Глейза? — спросил Лео.

— А я… — Глейза задумалась, щурилась и морщила нос. И вдруг сделала вывод: — Нет! Я точно не благая. Но заяц прав, во мне тоже есть. Я знаю: я могу лечить наложением рук. Я лечила, у меня хорошо выходит. И я иногда чувствую, как оно накатывает… и всегда чувствую, как из меня вытаскивают…

— Видишь, Валиен, — сказал Лео. — В них «есть то, что все жрут». Та странная вещь, которая с давних времён была присуща детям королей Святой Земли… Княгиня Зельда даже говорила, что королям Лугоземья. И в те стародавние времена эта штука не звалась благодатью. Её называли «королевским чудом». Она проявлялась исключительно так, как пишут в летописях: в виде женской любви, доверия тварей лесных и полевых, рук целителя и слуха, склонённого к подданным… в том смысле, что король понимал тогда все диалекты Лугоземья и Великих Лесов. Общего языка Великого Севера в те времена ещё не существовало. И всё.

— В смысле «и всё»? — удивился Лэрик. — А «носимая благодать»?

— Ну как вам сказать, Лэрик, — усмехнулся Лео. — В этот термин вкладывали несколько… В общем, конечно, вокруг короля было хорошо. И именно это наши предки называли «кругом благодати». А ещё они замечали, что у некоторых выдающихся государей помимо тех свойств, что описаны в лугоземельских летописях, есть и кое-какие дополнительные… Гильдор Богатый, например, своё гордое имя носил не зря: на Святую Землю тогда золото просто рекой текло. Княгиня Зельда говорила: государь Гильдор золото притягивал. Буквально.

— Как это? — поразился я.

— А так: монетка или другая небольшая золотая вещица притягивалась к его ладони, как железный гвоздь к магниту. Вполне физически. И когда в летописях рассказывают, как Гильдор остановил коня во время охоты и сказал свите, что вот здесь, под деревом, зарыт клад — это правда. Княгиня Зельда рассказывала мне об этом. Клад выкопали, он оказался котелком, наполненным золотыми монетами.

— Ничего себе! — Лэрик, по-моему, поразился не меньше меня. — Не слишком благостно звучит, но для казны полезно!

— Да, Святая Земля процветала, — кивнул Лео. — Этот дар был у многих королей, так или иначе… У вашего деда, кстати, у государя Майгла — в большой степени. Он, конечно, монетки не притягивал, но банкиры расспрашивали его о видах на курсы ценных бумаг, на финансовое будущее… Король Майгл не обучался, что показательно, экономике по-настоящему. Так, в общих чертах. Но при этом имел такое же фантастическое чутьё на денежные потоки, как Гильдор — на золотые монеты.

— Правда, — сказала Глейза. — Дед никогда не ошибался.

— У вашего отца этот дар изрядно слабее, — сказал Лео. — Но есть. Я прав?

— Конечно, — сказал Лэрик. — И у меня есть, если честно. Но у меня ещё слабее, чем у отца. Отца можно спросить: покупать или продавать, например — и он отвечает точно и сходу. А мне нужно видеть таблицу котировок… при том, что ни пса я в этом не понимаю! — и рассмеялся коротким злым смешком. — Но чувствую, куда ткнуть пальцем.

— У кого точно чутьё на деньги, так это у Ильсоры, — сказала Глейза. — Сильнее даже, чем у деда. Удивительно, что она золото не примагничивает. А у меня его нет вовсе.

— Вы, Глейза, по моим ощущениям, больше всех ваших родственников унаследовали от Эральда, — сказал Лео грустно и торжественно. — Ваше королевское чудо — дар исцеления. У Эральда этот дар достигал такой же мощи, как у Гильдора — чутьё на золото. Я видел, как Эральд вытащил чахоточного наложением рук… такого мне не приходилось видеть больше никогда. И на самом Эральде раны заживали на изумление.

— Упыри говорят, что Эральд испортил кровь, — тихо и зло сказала Глейза. — А ещё говорят, что у Алвина тоже была благодать, хоть об этом и не принято распространяться.

— Это да, — сказал Лэрик. — Говорят, что Эральд был не столько благой, сколько блажной, а его потомки боятся людей, слабы духом и больно им от всего. Только это враньё!

— Не людей, а упырей! — у Глейзы даже щёки вспыхнули. — И я лично не боюсь, но я их ненавижу!

— Среди людей бывает плохо, — сказал Лэрик. — Но ведь они тянут все!

— Отец устаёт от всех этих светских удовольствий, как от работы в поле, точно, все же тянут…

— Послушайте, Лео, а правда, что предки сами забирали силу у подданных и её же раздавали? У старшей навязчивая идея, что дед и младшая… ну, в смысле, что дед — когда был жив. А младшая и сейчас так делает.

Лео задумчиво слушал, привалившись к зеркалу плечом, поглаживая стекло кончиками пальцев — и за ними тянулись зеленоватые мерцающие струйки. Ответил не сразу.

— Эральд… отличался… Довольно сильно отличался от прочих королей из дома Сердца Мира. За его спасение были отданы две жизни — королевы и маршала. Он мир покинул чудом, вернулся шагом через ад… Был очень… несредней личностью… Вот тот свет, что горел в нём — не просто благость, о которой писали в хрониках, я уверен. Много в нём было… и я понимаю, что ваши упыри имеют в виду, говоря, что Эральд всё при дворе испортил.