— Слушай, зачем ты вообще припёрся? — спросил Лэрик. — Шляешься по партсобраниям — и шляйся. Чего ты к ней пристал?

Рошер взглянул на него укоризненно:

— Ты ещё слишком юн, Лэрик. Ты не понимаешь…

— Слышь, сюпруг, — сказал Лэрик, — вали отсюда. Можешь матери сказать, что мы благополучно нашлись. Просто уходи.

Рошер огорчился. Не взбесился. Вид у него был такой, будто он еле удерживает слёзы.

— Послушай, Лэрик, — сказал он в тоске, — я виноват, конечно, что задержался на этом собрании, будь оно неладно… но я совершенно не хотел, чтобы беспокоилась твоя сестрёночка… — и робко взглянул на Глейзу. — Правда.

— Мне плевать, — сказала Глейза устало.

Рошер вообразил, что она больше не сердится — и, можно сказать, обрадовался.

— Конфеточка, — ляпнул он радостно, — я прикажу подать вам обед в нашей столовой, а? Рульку с капустой или фазанов перелесских, а?

— А ты уже ел? — спросил Лэрик.

— С мамочкой и отцом, — сказал Рошер, у которого заметно камень свалился с души. — И с малюткой.

— То есть, не голодный? — спросил Лэрик.

— Нет, — сказал Рошер и улыбнулся.

— Тогда я тебя прошу, — сказал Лэрик, — сделай доброе дело, прикажи подать обед в мою маленькую столовую, а? На троих? И свали. Хорошо?

— Но… — заикнулся Рошер.

— Ты же хочешь, чтобы Глейза хоть что-то съела? — сказал Лэрик, и я чувствовал, как он отчаянно пытается не раздражаться. — А ты придёшь — она опять жрать не сможет.

Рошеру снова стало худо. Он взглянул Глейзе в лицо, будто надеялся, что она рассмеётся и скажет: да Лэрик шутит, посиди с нами. Но Глейза сказала через силу:

— Было бы здорово… если бы ты брата послушался.

— Хорошо, — шепнул Рошер упавшим голосом.

И ушёл, как побитый.

— Сейчас пойдёт скулить для матери и отца, — сказала Глейза. — Бедняжка. Проблем нам наделает.

Она сразу ожила, даже усмехнулась слегка.

— Брось, — сказал Лэрик. — Хоть пожрём по-человечески, в хорошей компании. Его унылую морду я уже видеть не могу. Пойдёмте ко мне.

Мы пошли. А я всю дорогу пытался как-то разобраться в собственных мыслях по поводу Рошера — и не очень получалось.

— Леди Глейза, — сказал я, — а ты не обидишься, если я спрошу, что тебе Рошер сделал? Он же… ну… это самое… не злой, в общем…

Глейза остановилась.

— Так пиявки вообще-то и не злые, Валиен, — сказала она, глядя мне в лицо. — И клыков у них нет, и когтей… и вообще они довольно мягкие твари. И присасываются не больно. И они же не виноваты, что они пиявки.

— Граф Рошер, — сказал Лэрик, — Глейзу, конечно, обожает всеми внутренностями. И меня. И родителей. И младшую. И дворец. И благодать. Но, понимаешь, когда кто-то к тебе относится, как горький пьяница к бутылке — это не особенно приятно.

— Я всё понимаю, — сказала Глейза с горечью. — Я сама виновата. Он добрый, реально. Кандидатов же было много… но те вообще нестерпимые… Уэрн, а?

— И Хеншир, — кивнул Лэрик. — Два сапога — пара. Удивительно, как друг друга не убили…

— Герцог Солнцеземельский, — Глейза сделала такую гримасу, будто её сейчас стошнит на пол. — Но лучше всех — сынок герцога Сэгла. Как мы с тобой думали, что у него тень благодати может быть, а?

— Побочная ветвь, — сказал Лэрик. — Безблагодатная принципиально. Злобный упырь, морда утырка, слюни пускал откровенно, сволота… Хорошо, что заозерский принц у нас в родне — вот он тоже красавец… плесень…

Глейза вздохнула.

— А помнишь Ланна Златолесского? Похож на человека… жаль, в Златолесье меня бы не отдали ни за что.

— Так-то неплохой, — сказал Лэрик. — Только надолго бы его хватило в твоём обществе, как ты думаешь? Сюпруг-то тоже казался вполне ничего, пока ходил в женихах, а после свадьбы у него совсем крышу сорвало.

— Это да, — сказала Глейза. — Если бы с ним не надо было… обниматься… я бы, наверное, пережила как-нибудь.

И её передёрнуло от омерзения.

— Не повезло ему, — сказал Лэрик. — Он думал, что повезло, а на самом деле — нет. Добрый… но силы у него нет справиться с благодатью.

— Не в этом дело, заяц, — сказала Глейза. — Просто он любит не меня, а благодать… Ну, не важно. Пойдёмте жрать уже, а то он передумает и притащится.

Мы пошли. У всех нас упало настроение — и мне было грустно до тоски. Жаль всех — и Рошера в том числе. Наверное, чтобы он начал казаться мерзкой мерзостью, с ним надо было подольше общаться — я не успел проникнуться.

Я подумал, что Рошер ведь заботится о Глейзе на свой лад. И тут уже не поймёшь, где кончается любовь к ней и начинается страсть к благодати… жуткая штуковина это королевское чудо. В своём роде не менее жуткая, чем Дар некроманта. И, похоже, такая же опасная — и для носителей, и для тех, кто его окружает.

Апартаменты Лэрика оказались тоже на втором этаже, будто он в принципе не любил спускаться в парадную часть. И маленькая столовая, по-моему, гораздо древнее, чем вся парадная роскошь, мне показалась какой-то странной. Не очень подходящей для белого принца. Вход в столовую охраняли рыцарские доспехи, которым уже лет пятьсот сравнялось, не меньше — а на стенах, на драпировках цвета тёмного вина, висело всякое красивое рыцарское железо: тяжёлые мечи, алебарды, щиты с Сердцем и Розой…

— Принц, — спросил я, — тебе впрямь нравится смотреть на эти железяки?

— Ага, — сказал Лэрик. — Жратва, леди и мессиры! М-м, куропаточки!

— Прожорливый заяц, — снова хихикнула Глейза, но и она была очень голодная.

Я тоже. И я обрадовался, что подали ароматизированную воду, руки вымыть: мы в подвале за всякое хватались. Но после этого Лэрик отослал слуг. Мы, наверное, все мыслимые пункты этикета нарушили, голодные, сами себе накладывая — только мне тоже казалось, что лакеи потихоньку слушают и запросто могут кому надо стукнуть.

И я всё-таки переспросил:

— Лэрик, а почему именно эта столовая-то?

— Да потому, что здесь Четверо обедали, — сказала Глейза. — А они обедали, потому что это была любимая столовая Алвина. Это Алвину нравились железяки, а прочим было всё равно… заяц, передай мне хлеб, пожалуйста.

— А от Рошера всё-таки видится польза, — сказал Лэрик. — Спускаться не надо. Держи.

— Ещё бы он не цеплялся, не хныкал и не требовал себе благодати, как дитятко — конфетку, — мрачно сказала Глейза. — Он мне сегодня ещё устроит бенефис… будет цепляться, рыдать, молиться и дальше в точности по программе. Вот смотрите: ему стоило только несколько слов сказать — а нам уже плохо, даже Валиену. Как он это делает⁈ Настолько здорово красть благодать даже мама не умеет.

— Мама зато всю благодать аккуратно собирает, — хмыкнул Лэрик. — Нас обожрёт и сидит довольная. А этот приходит, вытаскивает силы из нас, выкидывает свои… и никакой возможности ему объяснить. Я пробовал. Валиен, дай мне соусник, а?

— Я потом тоже попробую поговорить, — сказал я. — Вот.

Глейза мне улыбнулась очень тепло — мне даже показалось, что благодарно.

— У тебя, кстати, может получиться, — сказала она. — Ты как-то… хорошо разговариваешь. Я даже поняла, почему Эральд и Алвин всю жизнь дружили с Сэдриком. Так-то кажется странным… он жутковатый, всё-таки, был парень… особенно когда с детства видишь упырей… а сейчас я понимаю. Если одарённый принципиально не хочет тебя сожрать, рядом с ним просто здорово. Надёжно.

И после её слов у нас всех от души отлегло. У меня — от того, что я твёрдо решил поговорить, у моих августейших — потому что, кажется, у них появилось что-то вроде надежды.

— Я тебя не отпущу, Валиен, — сказал Лэрик. — Рискованно. Заберут тебя — и не привезут обратно, запросто. Я не то что не доверяю Шельду, он как раз неплохой… но его тоже могут прижать и заставить, он при Иерархе, в клире — человек подневольный. А из дворца ты никуда не денешься.

— Ну да, — усмехнулась Глейза. — У нас из окна выбросить могут, всего только…

— Слушай, дядьку ужасно жаль, но он был совершенно без башни…

— Будем делать, как Лео советовал, — сказал я. — Веселиться, дурачиться, изображать маленьких недоразвитых деточек, учиться, наблюдать и копить силы. И кстати, Лэрик, у тебя есть куда спрятать тетради Сэдрика, чтобы не нашёл никто?