Просто живьём бы съели моих ребят.

Я понял, почему вокруг мест, куда приезжает королевская семья, всегда оцепление. Прямо опасно. Жутко смотреть, на самом деле: самые-самые сладкие улыбочки — и голодные глаза: ваши прекраснейшие высочества, насытьте нас, а?

Я даже подумал: вот интересно, рявкнуть на них здорово невежливо? Они же вообще не соображают, что делают! Правда, вовсе не факт, что если рявкнуть, эти просители благодати поймут, за что их шуганули… А высочества даже не пытались огрызаться — им бы как-то проскочить всю эту прелесть…

Ради меня пошли. Могли бы в башне пересидеть или в апартаментах Лэрика.

Вот же ведь жизнь у августейших особ…

Но в Серебряную гостиную всю эту шушеру, оказывается, не пускали. Там караульные гвардейцы стояли, рядом, в анфиладе, которая туда вела, важные особы просто толпились, а вот дальше — ни-ни, какой-то суровый господин в расшитом серебром лиловом то ли мундире, то ли ливрее, раскланивался с желающими и повторял:

— Государь отдыхает. Государь отдыхает.

Только перед нами двери открыли — и за нами закрыли. И ребята выдохнули и перешли на шаг.

Вид у них был такой, будто к ним не с нежностями и комплиментами тянулись, а камнями в них швыряли. И вот — убежище.

Гостиная, украшенная панно, сплошь вышитыми стеклярусом.

Гостиная в живых цветах.

Остановились.

— Ну что, заяц, — сказала Глейза, — улыбаться можешь?

— Может, матери там и нет, — сказал Лэрик. — Может, там даже Даурина нет.

— А может, и есть. Соберись.

Вдохнули-выдохнули, улыбнулись. И вошли в следующий зал.

Правда, серебряная. И серебристые драпировки по стенам, и серебряные вазы, канделябры и статуэтки. И панно — серебряные барельефы. А под барельефом с летящими в облаках драконами — только король и Шельд. Вдвоём. Ни духовника, ни королевы.

И Кеннет улыбнулся нам тепло, без всякого напряжения.

— Видите, Шельд, — сказал он даже, пожалуй, весело, — они вышли из своего тайного укрытия.

— Долго шли, — сказал Шельд. — Чрезвычайный Совет — через час.

— Вы хотите забрать Валиена? — спросил Лэрик.

Без всяких фальшивых улыбок. Честно и хмуро.

Шельд поднял бровь. Вид у него был саркастический до предела, но я чувствовал, что ему очень весело. И спокойно.

— Хм, — сказал он, глядя на Лэрика с любопытством, — слышу в тоне вашего высочества намерение его не отдавать. Прав ли?

Глейза улыбнулась быстро и нервно.

— Отец, — сказала она, — пожалуйста, убеди Шельда, что Валиена забирать нельзя! Пожалуйста! Нам с ним… ну хорошо просто!

— И мне не отдадите? — спросил Кеннет.

— Тебе-то зачем? — спросил Лэрик почти возмущённо. — А мне нужно! С ним дружить можно! Ему крышу не рвёт, понимаешь?

— Ну вот, — сказал Кеннет не Лэрику, а Шельду, очень удовлетворённо. — Дружить можно, понимаете, мой дорогой? Вы очередной раз всё сделали правильно. И не надо думать, что я спасаю вашего ребёнка. Мы вместе спасаем наших детей.

— Надеюсь, что клир не дотянется, — сказал Шельд.

— Завтра они заняты, послезавтра заняты, — кивнул Кеннет. — А потом я их уберу отсюда. Вирелла хочет на курорт — вот и пусть… тепло сейчас в Заозерье, друг мой… очень тепло, ещё цветут поздние розы.

— Два дня я им выиграю, — сказал Шельд. — Я в долгу у вас, государь.

Кеннет покачал головой.

— Сейчас такое скверное время… — сказал он медленно. — Скверное, непредсказуемое, злое время… Вот переживём холода, придёт весна — быть может, станет чуть легче. А до весны ребята поживут в тёплых краях. Подальше от Святейшего отца нашего и прочих отмеченных светом небесным мудрых мужей. Будь у меня такая возможность — я бы и вас с ними отослал. Но это уже…

— Нет, — сказал Шельд. — Я останусь при вас. Я могу вам пригодиться.

И мне вдруг стало очень страшно. За Шельда, за маму… даже за сестричек. Как-то он так всё это сказал… странно.

Наверное, у меня это нарисовалось на лице, потому что Шельд мне чуть улыбнулся даже. И сказал:

— Ты всё делаешь правильно, Валиен. Я так и думал. Подружился с принцем и принцессой? Молодцы. На юг поедете. Ты ведь никогда не был на море, да?

— А ты? — еле выдохнул я.

— А у меня работа, — ухмыльнулся Шельд. — Впрочем, теперь и у тебя работа.

Он мне показался очень спокойным. Спокойным и довольным, настолько спокойным и довольным я его ещё ни разу не видел. В нём что-то серьёзно изменилось: он смотрел на короля совершенно иначе, совсем не так, как утром. Утром он выглядел, по-моему, записным интриганом. Сейчас они с Кеннетом казались товарищами и, чуть не сказал, соучастниками.

— Мне пора уходить, — сказал Шельд. — Вы ведь отпустите меня на Чрезвычайный Совет, государь? Я же должен осчастливить клир новостями о будущей должности моего сына. Полагаю, мои коллеги… ах, простите, братья мои по вере — будут в истинном восторге.

Кеннет слушал с еле заметной улыбочкой. По-моему, он наслаждался. Ему нравился Шельд. Ему нравилось, что Шельд — такой саркастичный змей, я думаю.

— Идите, — сказал король. — О Валиене я позабочусь. Вы ведь знаете, дорогой мой, о странном положении в королевском доме, да? О том, что до недавнего времени у меня было двое детей и у государыни двое. Вот двое моих — а у Виреллы Ильсора и Рошер, так уж исторически сложилось… но теперь, видимо, положение слегка изменилось — и у меня их трое.

Шельд встал и поклонился. Глубоко. У меня мелькнула мысль, что он колено бы преклонил, как древний рыцарь. Он был очень благодарен, у него отлегло от сердца.

Король тоже встал, тронул его за плечо:

— Мы справимся, друг мой. Я знаю, сколько у вас забот — и попытаюсь забрать хоть часть… раз так складываются обстоятельства.

— Вы знаете, государь, что можете полностью мною располагать, — сказал Шельд.

Без всякого сарказма. Совершенно серьёзно говорил. И вправду так думал. И благодать Кеннета на него, кажется, действовала: у него лицо слегка оттаяло, и я чувствовал, как Дар в нём горит… ровно, сильным ярким пламенем.

— Я это ценю, — сказал Кеннет. — Идите, Шельд. Я буду ожидать вас послезавтра, приходите на ужин. Повидаться с Валиеном перед отъездом.

Шельд снова поклонился королю и взглянул на нас.

И тут я не удержался:

— Государь… э… мессиры… а можно мне отца проводить?

Король широко улыбнулся, кивнул. А у Шельда вспыхнули глаза и Дар полыхнул так, что бросил отсвет на лицо. Он очень прям обрадовался, просто у него самоконтроля слишком много, чтобы об этом орать.

Зато ребята встревожились.

— Приходи в башню потом, — сказал Лэрик. — Ты же найдёшь дорогу?

— Конечно, — сказал я. — Я запомнил.

Попытался так сказать, чтобы стало понятно: всё хорошо. По-моему, не очень получилось.

И мы с Шельдом вышли. Вся эта толпа вельмож, которые упыри, резко оглянулась, когда дверь открывалась — но они увидели, что это мы всего лишь, и тут же потеряли интерес.

Они же благодати ждали, а какая от нас благодать… тьфу! Такой у них всех был вид. Совершенно невежливо, но они, кажется, это не очень понимали.

Им было настолько на нас плевать, что мы прошли по толпе, как по пустому пространству. Но всё равно там нельзя было разговаривать. Шельд знал, конечно, где можно — и мы остановились, не доходя до главной лестницы, в нише такой, фонарике, целиком из окон, заросшей какими-то экзотическими лианами.

Цветущими. Пахнет очень приятно — мягко и сладко.

И Шельд взглянул вопросительно.

— Мне надо тебе сказать, — сказал я. — Они всё понимают. Просто им плохо.

— Они тебе сказали, — кивнул Шельд. — Показали. Доверились. Я очень рад.

— Мы нашли лабораторию Сэдрика, — сказал я шёпотом, совсем шёпотом. И показал, что у меня тетрадки под ремнём. — Это его конспекты. Или дневники.

— Молодец! — Шельд аж вскинул два пальца, как школяр, «душой и телом с тобой». — Отлично. Я тобой горжусь, дитя, посланное Господом. Сэдрика учила Княгиня Зельда, эти записки — настоящее сокровище. Учи наизусть.