— Он мне тоже, — сказал я. — А почему ты зовёшь его Князем? Он мне сказал, что из дома Шиповника, вообще без титула…
— Уже неважно, что с ним было двести лет назад, — сказал Шельд. — Лео воспитанник Княгини Зельды, покровительницы Сумерек Святой Земли… она ещё Лугоземье помнила. И сейчас Лео — старший вампир Святой Земли, глава и покровитель, понимаешь?
Я кивнул.
— Он славный. А я думал, вампиры страшные…
— Смерть людям страшна, а вампиры — проводники душ. Они служат Предопределённости, а Предопределённость — сама по себе страшная вещь… Между прочим, в те далёкие времена, когда Эдарий говорил с Небесами и писал свои «Откровения», детей ночи не звали вампирами. Слово это из сказок, означает изрядно другое… Сумеречные вестники, тёмные проводники — вот как-то так они звались раньше. Наши товарищи по несчастью: мы прокляты по эту сторону Межи, а они — по ту.
— А ещё говорят, что они кровь пьют…
Шельд усмехнулся:
— Ты же видел: и впрямь пьют. Самый прямой обмен сил. Ты должен запомнить, Валиен: вампиры — те, кого ты можешь не опасаться вообще. Людей — всегда. Вампиров — нет.
— А короля? — спросил я.
— Короля… — Шельд задумался, и его снова потянуло к окну, к чёрным небесам. — Самого короля… нет, пожалуй. Даже наверняка нет. Разве ты не знаешь, что наш прекраснейший государь Кеннет — благой король? — сказал он странным тоном. Я даже скрытой насмешки не услышал и не понял.
Поэтому переспросил:
— Ну ведь не может быть реально благой же? Если честно, не для пропаганды?
— Почему не может… — Шельд взглянул на меня, выглядел так, будто ему больно, и меня тоже кольнуло. — Он ведь правнук Эральда. Королевское чудо наследуется. Государь Кеннет унаследовал в полной мере. Наследный принц, прекраснейший мессир Лэрик — тоже благой. В Храме Нерукотворного Лика по-прежнему творится благодать. Разве ты не знаешь?
— Мне там очень неуютно, — сказал я. — Я не люблю туда ходить.
— Ты проклят, — глухо сказал Шельд. — Как и мы все. Но благодать творится… хотя, быть может, теперь это какая-то другая благодать… а может и нет… с чем мы можем сравнить? Я видел, как благословение принца Лэрика зажгло тот самый образ… как в легенде… И мне было изрядно неуютно… но ты ведь понимаешь, что всяческие фокусы для простецов не могут надуть некроманта? Это было чудо, Валиен. Несомненно. Это и жутко.
— Слушай, — сказал я, подходя ближе, — ведь так же не может быть, правда? Ну вот где все эти… Хэтрик там… или мессир Орин… и где благодать, если честно-то?
— И я? — чуть улыбнулся Шельд.
— Ну да, — сказал я и вздохнул. Очень хотелось. — Даже ты. И ты же говоришь… про Чрезвычайный Совет, про клир… они ведь все, да?
— Они да. А король — дело иное. Ты увидишь, Валиен. Это тяжело понять, пока не увидишь своими глазами. Просто прими: король — благой. И для всех, кого ты упомянул, это очень важно. Его благодать — достояние элит Святой Земли. И клира. Как золотой запас. Поэтому она тщательно охраняется. Впрочем… твой отчим же имел кое-какой статус… ты ни от кого из знакомых не слышал о королевском дворе? Никого на бал-приём-променад-молебен ко двору не звали?
— Да ну, — я вдруг ярко вспомнил, и стало смешно. — От… отчим не бывал, конечно, не тот уровень. Но Дэирс, директор концерна, где оте… отчим, в общем, работает главным инженером — он был аж два раза. На каком-то детском балу, ещё маленьким, и потом, когда государь наградил «Роза-Мотор» премией Творцов Добра, а самому Дэирсу вручил орден Света Небесного. И всё! Он, знаешь, чуть выпьет — сразу сводит разговор на то, как его государь награждал. Так умилённо вспоминает, аж до слёз! Нет, государя полагается любить, но Дэирс прямо перегибает… все потихоньку посмеиваются…
— А в большом молебне на площади Храма ты когда-нибудь участвовал? — спросил Шельд.
— Конечно. Но я никогда короля не видел. Так близко же никого, кроме свиты, не подпускают.
— Но даже вдалеке от Храма тебя осеняла благодать, а?
Я никак не мог понять, серьёзно Шельд говорит или насмешничает — и мне было как-то нервно.
— Ну… осеняла, конечно… но это ж Божья благодать…
Теперь уже Шельд вздохнул.
— Не уверен. Вернее, наверное, изначально Божья. Но если быть точным в формулировках, то эта благодать — слабый, еле ощутимый отсвет королевского чуда.
Я пожал плечами.
— Значит, на меня оно не очень-то действует. Хотя… вообще я думаю, что все эти штуки, когда девочки начинают рыдать или падают на колени прямо на площади — так… выпендрёж. Надо же показать, как они неистово любят Господа! Ну, или когда в хрониках перед светолентами показывают, как государь входит в Храм, а все рыдают и тянутся, чтобы дотронуться до его одежды… что-то строят из себя, изображают молитвенный экстаз ведь…
— А ты не строишь? — чуть усмехнулся Шельд. К нему по столу подошла Ласочка и начала бодать его в ладонь, подсовывать голову под пальцы, чтоб гладил. — Ходишь грязными лапами по моим бумагам, паршивка, — сказал он кошке нежно. — Гнать бы тебя из кабинета…
— А мессир Орин хотел, чтобы я убил кошку, — вспомнил я. — Я ему нагрубил, как только смог. Виноват?
— Нет, конечно, — сказал Шельд. — Брось спрашивать ерунду. Итак, ты, значит, не впадаешь в экстаз, благое дитя? И ничего не изображаешь?
— Какое я благое! — хихикнул я. — Если ты мои бумаги забрал, то и заметки классного наставника и законоучителя тоже у тебя, наверное, да? Хочешь сказать, что там не написано «холоден в вере» и «склонен к сомнениям»?
— Ну что ж, — удовлетворённо сказал Шельд. — Всё это звучит неплохо. Будем надеяться, что… скажем так: что ты сможешь нормально существовать при дворе. Это было бы замечательно. А теперь тебе, я думаю, нужно поспать. Появляться в обществе монарших особ с синяками под глазами — не лишено древнего некромантского шарма, но всё же несколько чрезмерно.
— Я сейчас пойду, — сказал я и прихватил кошку. Она немедленно обняла меня за шею и заурчала в самое ухо, даже спине стало щекотно. — Можно только спросить?
— Конечно.
— Ты говоришь, что король благой, — сказал я, пытаясь как-то разложить мысли по порядку. — А меня учили, что всё, вообще всё в Святой Земле делается по воле короля… Если он благой — значит, всё правильно же? А почему тогда ты говорил, что Кеннет играет в поддавки с самим собой и всем плевать на его мнение? Как же это может быть? Если люди правда в экстаз впадают? И ведь его же правда обожают все… Орин — тоже? А ты? Ты любишь короля?
Шельд то ли хмыкнул, то ли издал короткий нервный смешок. Кажется, я его озадачил.
— Ну ты и вопросы ставишь! Славно, — сказал он с выражением, которое я не понимал, как ни пытался. — Думаю, его любит даже клир, при том, что там та ещё яма с ядовитыми гадами… Но видишь ли, это ни на что не влияет. Я же говорю, порядок вещей таков: прекраснейший государь Кеннет — артефакт. Нечто вроде золотого запаса короны. Как ты думаешь, любят ли подданные короны золотой запас?
Я чуть не подавился.
Ярко вспомнил лицо на множестве портретов. Полная противоположность Шельду, да. Милое лицо. Доброе, тёплое, с улыбкой такой… чуть растерянной какой-то. Даже беспомощной.
Мне почему-то всегда было немного неловко на него смотреть — и стыдно признаваться, что неловко. И — да, я никогда не говорил прилюдно, что люблю короля. Мне это было не выговорить, даже когда полагалось бы: в день Блаженного Кеннета, например. Или на большом молебне, когда девочки аж задыхались от эмоций, да и не только девочки — все говорили…
И с принцем Лэриком — та же история. У девочек считалось хорошим тоном носить его портрет на брошке или в медальоне и рассказывать, как они в него влюблены… безгрешно, разумеется. Принц же благой. В его дивную душу.
А у меня и его портреты вызывали неловкость. Кажется, он слишком похож на короля. И улыбка у него официальная.
А портретов принцесс я как-то мало видел… вообще до меня вдруг сейчас дошло, что портреты принцесс почти не тиражировались. Ну, разве что светокарточки в газетах, если принцессы присутствовали на каком-то важном мероприятии… Но в газетах довольно мутные карточки же… Или вот, весной, когда принцесса Глейза выходила замуж за графа Рошера — фотки пышные, но не такие уж и чёткие. И никаких тебе открыток или миниатюрок в медальонах.
