Но что уж есть, то и есть. Не судьба веничком похлестаться, потому придется вести занудные разговоры, которые не имеют ни малейшего смысла, и думать о том, что надо все же максимально перенимать у Францева его талант в некоторых случаях говорить «нет» так, что собеседник рад услышать его чуть ли не больше, чем изначально ожидаемое им «да». Владей он этим искусством в полной мере, сейчас здесь бы не находился.

– Ну а в карьерном плане у тебя ожидания какие? – спросил Антон Семенович. – Даже не так – они вообще присутствуют?

– Разумеется, – заверил его Олег. – Причем искренне надеюсь получать звездочки не по выслуге лет, а досрочно, поскольку нынешние времена и кадровый голод в системе МВД подобному способствуют. Нет, так‑то причины, разумеется, не сильно радостные, но для развития карьеры очень подходящие. В Москве, конечно, служебный рост послабее, чем в регионах, но если какое‑то резонансное дело раскрутить или демонстрировать стабильные высокие показатели, то тебя непременно заметят.

– Если раньше не пристрелят, – внезапно вступила в беседу Маша. – Что вы на меня так смотрите? Резонансное дело как прогулка по минному полю, никогда не знаешь точно, чем оно закончится – звездочкой на погон или тремя выстрелами в воздух над могилой. Мало, что ли, наших в машинах на окраинах находили? Кого с пулей в голове, кого задушенного.

– Факт, – подтвердил Олег. – И это если вообще находили. Хотя, конечно, сейчас все же поспокойнее стало. Это не мои слова, а тех, кто в столице раньше работал, в самом начале 90‑х. Там люди с таким опытом, что смело сравнивать могут. И если они говорят, что стрелять почти перестали, значит, так оно и есть на самом деле.

– Спокойнее – это прекрасно, – усмехнулся старший Остапенко, – но народу нужно жить не спокойнее, а безопасно. Между этими двумя понятиями огромная разница.

– Как и между тем, что происходит в городе, – парировал его слова юноша. – Мне тут днями коллеги рассказали о бутовской бойне. Слышали про такую?

– Представь себе, – чуть замешкавшись, ответил депутат. – Я же не на вершине горы, где никто не бывает, живу.

– А я нет, – сообщила всем его жена. – О чем речь?

– Да был прецедент в девяносто втором году, в Бутово, там полноценное сражение устроили прямо на улице. Причем схлестнулось сразу несколько группировок – балашихинская, подольская, чеховская и измайловская, – пояснил Ровнин, который историю про эту стрелку услышал от Морозова буквально несколькими днями ранее. – Вроде никого не забыл.

– Забыл. – Антон Семенович с интересом глянул на юношу. – Сережу Бороду забыл, который над гольяновскими стоял. Формально он выступил организатором той стрелки, на которой Гере и Сухому, старшакам балашихинских, беспредел предъявили. Потому, собственно, гольяновским после и пришлось их зачищать. Не смог обеспечить – сам и исправляй.

Неизвестно, насколько сильно ранее Олегу удалось удивить своими словами и поступками этого лысоватого полного дядьку, но вот тому его самого поразить удалось до глубины души.

– Только Борода и сам после на белом свете не зажился, – ковыряя пирог ложечкой, продолжил депутат. – В девяносто третьем он невесть куда пропал, будто его и не было. А еще через год нашли его в водоеме с гирями на ногах. Но вообще – есть резон в твоих словах, Олег. И правда, такого, как тогда, уже на самом деле нет. Постреливают, случается, но уже не очередями из автоматов, а максимум из снайперских винтовок, что совсем другое дело.

– А в Бутово‑то что произошло? – уточнила Маша. – Я что‑то такое на работе слышала, но специально не интересовалась.

– Война там случилась, – ответил ей Ровнин. – Самая настоящая. Под сотню человек же съехалось, и все при оружии. Вот и представь себе масштаб трагедии.

– Да не стращай ты ее, там той пальбы на пять минут было, – попросил Антон Семенович. – Хотя, конечно, кое‑кого в этой «Куликовской битве» зацепило. И «пехоте» досталось, и пара людей рангом повыше полегли.

– А почему «Куликовской»? – удивилась Мария.

– Потому что стрелка на улице Куликовской случилась, – пояснил ей отец. – Ладно, закрыли тему. Было и было, прошло – и слава Богу. Если бы такое продолжалось по сей день, я бы тебе в милиции служить не разрешил.

– С этим не поспоришь, – согласился с ним Ровнин.

– И вот еще что – не надо на меня так смотреть, – мягко рассмеялся хозяин дома. – Времена тогда были такие, Олежка, что обо всех значимых событиях, происходящих в Москве, следовало быть в курсе, потому что никогда не знаешь, с какой стороны тебя накроет. Впрочем, этот принцип, как мне кажется, хорош для любых времен. А для людей твоей профессии – особенно.

И снова «Олежка»! Ровнину захотелось заорать в голос, а после поднять руку к небу и задать Господу Богу один‑единственный вопрос – настанет ли когда‑нибудь время, в котором его перестанут называть Олежкой? Ладно, пусть не по имени‑отчеству, это он переживает. Но пусть хоть Олегом!

Или он знает, что его в отделе так называют? Или не 'называют, а называли? Например, в саратовском ОВД? Если все так, то этот дядя напротив очень сильно непрост.

– Ну‑ну, оттаивай! – Привстав, Антон Семенович поводил ладонью перед глазами Ровнина и рассмеялся. – С одной стороны ты молодец, сразу начал ситуацию качать. Но плохо то, что это слишком заметно. Как писал поэт – «учитесь властвовать собой».

– Пап, вот вечно ты! – сдвинула брови Маша. – Раз в кои‑то веки парня в дом привела, и то ты его вон напугал.

– Не наговаривай на Олега, – погрозил ей пальцем отец. – Пугливые нынче в милиции не работают, туда идут или те, кто до сих пор верит в закон, или за властью, пусть даже копеечной, или от безнадеги. Но не трусы. Кстати, молодой человек, какая из перечисленных позиций тебе ближе всего?

– Точно не последняя, – тут же ответил Ровнин. – А вот насчет первых двух… Так сразу не скажу, потому что сам не знаю. В институте вроде знал, а теперь, когда в этом котле поварился, уже прежней уверенности нет.

Родители Маши снова переглянулись, причем, как показалось Олегу, в их взглядах прослеживалось одобрение.

– И не могу не спросить – у вас вообще какие планы? – отодвинул от себя тарелку с недоеденным пирогом Антон Семенович. – На мою дочь, имеется в виду?

– Да пока никаких, – произнес Олег, давно готовый к данному вопросу. – Какие могут быть планы в текущем моменте?

– Хм. – Пальцы депутата выбили из столешницы некую дробь, что, видимо, свидетельствовало о его если не недовольстве, то недопонимании услышанного.

– Мой отец часто повторяет: «Мужчина состоит из мужа и чина», – верно расценив ситуацию, добавил молодой человек. – У меня чин невелик, а именно лейтенант. Какой же при таком чине из меня муж? Да‑да, куча моих ровесников бегут в ЗАГС с криками «С милым рай и в шалаше!», вот только вскоре после этого они туда снова устремляются, для того чтобы развестись. Не тот у нас климат, чтобы в шалаше обитать, полгода холодно, полгода мокро. Потому о чем‑то более‑менее серьезном можно говорить тогда, когда должность у меня будет повыше, и я из мелкого винтика в сложной машине МВД превращусь хотя бы в колесико. Хотелось бы, конечно, в несущую ось, но я реалист и понимаю, что так быстро подобные вещи не происходят. Даже в наше нестабильное время.

– Вот! – ткнул в направлении супруги пальцем Антон Семенович. – Всё говорят – молодежь у нас никакая, ничего не хочет, ничего ей не надо. А оказывается – надо. Есть толковые ребята, просто их найти нужно. И думать они умеют, и верно текущий момент понимают. Единственное, что Машка может и не дождаться, пока ты карьеру сделаешь. Ей замуж невтерпеж.

– Папа! – вскрикнула девушка, щеки которой немедленно залились румянцем. Последнее, кстати, очень порадовало Олега, который подобного ранее ни разу не видал. Ему вообще казалось, что вечно уверенная в своей правоте Мария на такое в принципе неспособна.

– Что «папа»? Все так и есть. И карьеру ему строить долго, и замуж ты рвешься. Ладно, будем считать, лейтенант Ровнин, что познакомились.