– Твою‑то мать! – выдохнул Ровнин. – Забыл!

– Ты о чем? – двинувшись вперед и подсвечивая себе дорогу фонариком, спросил Францев.

– Да меня же сегодня в гости пригласили, – немного жалобно сообщил ему молодой человек. – К той самой девчоночке из главка, о которой вы говорили. Вернее, она не из главка, а из информационной… Да неважно. Только как теперь идти? Я же пропах весь этим дерьмищем! Прямо хуже, чем бомж, воняю, наверное. Хотя, казалось бы, куда хуже?

– Ну, куда хуже всегда есть, – резонно заметил Францев. – А так – наверное, воняешь, как без того? Как, собственно, и я. Можем, если хочешь, наверху кого‑нибудь спросить, найти, так сказать, незаинтересованное лицо. Но лучше поступить проще – забей на свидание, и поехали в Воронцовские бани, они до одиннадцати работают по будням. Паром подышим, отмоешься, после пивка хлопнем. А если тебя смущает, что я начальник, а ты подчиненный, так не переживай, в бане все равны. Собственно, она и туалет – те два единственных места, где действует истинная, прости господи, демократия, про которую столько по телевизору рассказывают. Ну и для души банька первое дело, она всю сегодняшнюю грязь с нее смоет.

– Оно бы хорошо, – согласился с ним Ровнин, – только Машка меня сегодня хотела с родителями знакомить.

– Даже так? – проникся Аркадий Николаевич. – Шустер! Я, конечно, тебе не отец, но скажу так – не спешишь ли ты, парень? Вы с ней знакомы всего ничего, а тут такой ответственный шаг. От него до черной машины и белого платья два шага.

– Да мне оно зачем? – буркнул юноша. – Это Машка придумала за каким‑то лешим. Но если не приду – то не простит. У нее характер.

– Ну, мало ли у кого характер? – дипломатично заметил Францев. – Ты тоже у нас не оконная замазка. И потом – она из наших, должна понимать, что служба есть служба?

– «Понимать» и Маша – это разные вещи, – пояснил Ровнин, – причем в ряде вопросов диаметрально противоположные. Хотя… Нет и нет, невелика беда. Тем более что я ничего ей и не обещал.

– Вот тут – молодец, – похвалил его начальник. – В смысле – отлично, что ты научился понимать цену слова. Но в целом – некрасиво, конечно, конечно, получается, девушка же ждать станет. Опять же, свой человек в инфоцентре никогда не помешает.

– Станет, не станет – какая разница? – вздохнул Олег. – В таком виде, да еще вонючий – куда я пойду?

– Ладно, не грусти, – приободрил его начальник и снова глянул на часы. – Давай ускоримся, и тогда, может, еще что‑то у тебя и сложится сегодня. Есть у меня одна идейка, теперь главное – успеть.

Странное дело – вроде бы вверх по лестнице топать куда сложнее, чем вниз, но сотрудники отдела проделали этот путь быстрее, чем в прошлый раз. То ли потому, что время поджимало, то ли по какой другой причине. Не просто же так Францев сначала пару раз глянул назад, в темноту, а после, прокряхтев: «Старость не радость», пропустил Олега вперед и пристроился у него за спиной.

Хотя, может, и не пристроился. Может, он ее прикрыл. По крайней мере именно так подумалось Ровнину, но спрашивать ничего у начальника он не стал, только прибавил шаг, стремясь как можно быстрее оказаться в не очень комфортных, но более‑менее привычных тоннелях метро.

По дороге к машине Олег внимательно следил за людьми, что им по дороге попадались, хотел понять, воняет от них чем‑то или нет. Вроде никто особо не кривился, носом не вел, в сторону не шарахался, что его немного успокоило. С другой стороны, особо объективным мнение тех, кто торопился с работы домой, считать тоже не следовало. Просто в московском метро за последние лет пять‑семь какие только запахи не прописались. Тут тебе и бомжи, которые с наступлением вечерней поры перемещались из уже зябких парков в тепло подземки, и палатки с беляшами да чебуреками, стоящие в переходах любой станции, и ароматы канализации, которыми нет‑нет да и тащило из темных тоннелей. Добавим сюда накопившуюся за день у людей усталость, а также не пропадающее ни на день ощущение постоянной нестабильности, в которой страна жила уже который год, и можно понять, что ни о какой компетентности речь даже идти не может. Ну, воняет чем‑то от этих двух мужиков – и пусть воняет. Дел‑то…

– Не беспокойся, – посоветовал ему Францев, заводя машину. – Если Кристина на месте, все будет как надо.

– А Кристина – она кто? – уточнил Олег. – Если не секрет.

– Вообще‑то ведьма, – ответил начальник. – Но непосредственно для тебя, возможно, она сегодня вечером поработает феей‑крестной.

– Да ладно?

– Представь себе. В целом Кристина достаточно редкий образчик своего вида, эдакий вольный стрелок. Она не входит ни в один ковен, никому на верность не присягала и шабаши не посещает, даже весенние, самые важные. Но при этом отрекаться при всех от своего статуса не стала, силу свою в землю с заговоренным железным гвоздем не зарыла и наследницу не пестует.

– Надо же, – проникся Ровнин. – Даже не представлял, что такое возможно. Мне казалось, что ведьм‑одиночек вообще не бывает, все при ком‑то состоят. Ведьмаки – да, они каждый сам по себе, но ведьмы?

– Белые вороны были, есть и будут, таков закон природы. Кристина тому живое подтверждение.

– А вот вы про гвоздь железный сказали. Зачем его зарывать?

– Так сила, если ей не пользоваться, ведьмино нутро точит. Она для них точно мозоль – ходить можно, но дискомфортно, причем чем дальше, тем больше. Плюс соблазн пустить ее в ход всегда при тебе. Вот потому в тех редких случаях, когда ведьма решает завязать с прежним образом жизни и дальше существовать как просто женщина, она при помощи очень сложного заклятия загоняет большую часть собственной силы в длинный железный гвоздь и зарывает его в особенном месте. Например, в земле, над которой когда‑то висел удавленник, или, скажем, в могилу самоубийцы, что за кладбищенской оградой находится. Короче, туда, откуда сила вырваться сама не сможет, где земля проклята.

– А выкопать она потом этот гвоздь сможет? Если передумает?

– Сможет. Но, как ты знаешь, даром в этом мире ничего никому не дается, потому такой ведьме придется хорошенько потрудиться, чтобы доказать своей же собственной силе то, что она по‑прежнему ее достойна.

– А если его выроет кто‑то другой? – подумав, спросил Ровнин.

– Молодец! – одобрительно глянул на него Францев. – Хорошие вопросы задаешь. Верные. Если это будет обычный человек, то ничего такого не случится ни с ним, ни с той ведьмой. Ну, разве что только если она надумает силу вернуть, то сначала очень сильно удивится, не найдя спрятанное в заветном месте, а потом еще сильнее расстроится, ибо шиш теперь потерянное вновь обретешь. А вот коли это будет кто‑то из тех, кому ведомо, что ему в руки попало, то беда. Например, можно брошенную силу повернуть против бывшей хозяйки, и той мало не покажется. Потому и устраивают ведьмы такую захоронку ох как надежно и тайно. Хотя все равно, бывает, в лужу садятся. Кстати, у нас в отделе несколько таких гвоздей в хранилище валяется, если захочешь, после покажу. Но, ради правды, смотреть там особо не на что. Скобяные изделия как скобяные изделия.

– А с их хозяйками что случилось?

– Да по‑разному, – чуть ли не впервые на памяти Ровнина начальник ушел от прямого ответа. – Но, повторюсь, Кристина не из таких. А потому, Олежка, что тебе нельзя делать при общении с ней?

– Давать какие‑либо обещания или клятвы.

– А еще?

– Не верить всему, что она станет говорить, и помнить, что мы, может, и не враги, но точно не друзья.

– И?

– Меньше вступать в беседу, больше слушать.

– Молодец. Кстати, мы почти приехали. Говорил же, что рядом.

Через пять минут Францев со своим молодым подчиненным вошел в магазин с завлекательно‑иностранным названием Beay gosse, который занимался продажей мужской одежды. Причем сразу было понятно – ассортимент этого заведения явно не заточен под граждан со средним достатком, а тем более под бюджетников.

– Интересно, тут вообще кто‑то что‑то покупает? – глянув на пару бирок, привязанных зелеными витыми веревочками к пуговицам пиджаков, тихо спросил у спутника Ровнин. – Вот этот костюм стоит дороже, чем я целиком. Даже если в пожизненное рабство продамся.