Впрочем, безбашенный Баженов прихватывал телефоны превратившихся в пепел кровососов и после с удовольствием отвечал на звонки глав семей, настойчиво желавших узнать у своих эмиссаров, насколько интенсивно идет процесс захвата опустевших и благодатных московских земель. Он объяснял иногородним вурдалакам, что их подручные сами уже никогда никому ни на какие вопросы не ответят, и что если те, кто их послал, не угомонятся, то он лично наведается к каждому звонящему, клыки ему вырвет и в задницу запихает.

С учетом той репутации, которую этот человек заработал в ночь большой бойни, ему верили сразу и на слово даже периферийные кровососы. Более того, Баженов имел все шансы войти в историю мира Ночи как личность крайне безжалостная и неукротимая, поскольку молва приписывала ему просто невероятное количество лично убитых «ночью гнева» вурдалаков. На деле их, конечно, было куда меньше, но слухи есть слухи; механизм возникновения оных что при свете солнца, что при сверкании луны одинаков, потому и количество пострадавших ежегодно численно прирастало процентов на пятнадцать‑двадцать. Да что там, со временем объявились даже свидетели, которые своими глазами все видели и лишь чудом, благодаря исключительно личной лихости и смелости, умудрились из города в ту ночь улизнуть.

Что до Славяна – ему байки о том, какой он суровый и беспощадный, сильно нравились, и он, разумеется, настаивать на том, что все было совсем не так, не собирался. Говорят, что собственноручно сотню с лишним кровопийц размотал? А почему нет? И от того, что в процессе схватки был сожжен чуть ли не целый квартал, он тоже отпираться не собирался. Тем более что из тех же Набережных Челнов никто проверять, так это или нет, в Москву все равно не поедет.

Шутки шутками, но за лето 2000 года отдельские суммарно упокоили еще где‑то четыре десятка вурдалаков, причем сделали это так, чтобы о случившемся узнало как можно большее количество представителей московской нечисти и нелюдей. Но и это не все. Позже, уже в сентябре, они устроили еще одну показательную порку, а именно казнили двух ведьм, которые слишком увлеклись наложением проклятий за деньги, причем проделали это в присутствии специально собранных ими глав пяти московских ковенов. И, что важно, сделано тогда все было по закону, то есть вина приговоренных к смерти подтверждалась неоспоримыми уликами, все же аргументы, высказанные в защиту виновниц старшими ведьмами, были признаны несущественными.

Ну а под конец осени, незадолго до ледостава, Ровнин лично слил в Яузу цистерну с экскрементами. Причем не куда попало, нет. Он выбрал для акции Русаковский мост, тот самый, под которым тамошний водяник обычно зиму коротает. То ли приятно Хозяину Яузы было дремать длинными зимними ночами на месте, где пересекаются сразу две набережные, то ли какие‑то личные приятные ассоциации у него с этим местом связаны – поди знай. Впрочем, подлинные причины такой привязанности именно к этому месту Ровнину, который сначала выяснил из дела, датированного 1962 годом данный факт, а после лично договорившийся с водителем‑ассенизатором о том, чтобы машину с дерьмом подогнали на Преображенскую набережную, были абсолютно безразличны. Его интересовало другое – поставить старого хрыча Сазаныча на место. Во‑первых, он не забыл то, как он, прямо скажем, не очень красиво себя повел по весне, когда его попросили людей не топить забавы ради. Во‑вторых, по осени русалки еще двух девчонок стянули с набережной в воду, что совсем уж никуда не годилось. И что совсем скверно – одна из них утонула. Более того – не окажись вторая КМС по плаванию, так обе бы на донном песочке лежали, служа кормом для рыб и медленно двигаясь в сторону шлюзов.

Само собой, Олег понимал, что одновременно и сильнейший удар по обонянию местных жителей наносит, и жизненные процессы реки ломает, и, что главное, закон, который подобные вещи запрещает делать, нарушает, но других способов как следует дернуть за бороду вконец оборзевшего речного Хозяина у него не имелось. Не динамит же в воду бросать, честное слово?

Ох, как Сазаныч орал, когда огромное коричнево‑рыжеватое пятно начало подниматься из речных глубин! Ровнин ведь не сверху реку какашками поливать стал. Нет, он опустил толстенный шланг в воду и только после того, как тот скребанул по дну, лично крутанув рычаг, запустил процесс слива говна в водоем. Без удовольствия, скрепя сердце – но крутанул.

Так вот – верещал водяник долго и пронзительно, сулил оперативнику разные кары, от банального «утоплю гаденыша» до лютого «да я в мэрию жалобу напишу». Последнее, кстати, Олега очень впечатлило. Нет‑нет, пугаться он не стал, но проникся осознанием того, насколько социализировалась в столице нелюдь. Вряд ли какой его коллега, из, например, Тульской области, стал бы грозить тем, что он местному главе района напишет или позвонит. А тут – пожалуйста. Впрочем, невысокий коренастый коллекционер кепок, рулящий столицей не первый год, правда свой город любил и многое для него делал. Недаром же по телевизору то и дело звучало: «Как похорошела Москва при Лужкове».

Сазаныч долго гомонил и махал кулаками, после еще и обалдевшие русалки одна за другой со дна принялись выныривать и жаловаться на то, что они теперь «дерьмищем смердят точно живые», а Ровнин знай себе сидел на парапете, курил, на все это сверху поглядывал да вниз то и дело поплевывал. Что до других свидетелей происходящего – за подобное он не переживал, поскольку на дворе стоял второй час ночи, помноженный на препоганейшую промозглую погоду с косым дождем и пронизывающим ветром, потому,. кроме бомжей да загулявших ханыг, никого на улице не было. А из них какие свидетели? Да и кто эту публику слушать станет? Ну а водитель дерьмовоза знай сидел в машине и нос на улицу не казал.

Ну а после, когда экологическая катастрофа начала принимать угрожающий характер, о чем говорил тот факт, что Олег натянул на лицо защитную строительную маску, водяник недовольно спросил у него:

– Чего хочешь, изверг?

– Немногого. Всего‑то уважения к людским жизням и нашим нечастым просьбам, – охотно ответил оперативник, переместив маску на лоб и поморщившись от вони, ударившей в нос. – А также понимание того, что в следующий раз я сюда не цистерну дерьма солью, а речку напрямую с городской канализацией соединю. Уж поверь, я заморочусь.

– Девок присмирю, – пообещал Сазаныч. – Слово. И по весне пьяных топить не стану. Но только если те в реку ссать с берега не станут! Такое простить не могу!

– Справедливо, – кивнул Ровнин. – Хотя на первый раз я бы просто притапливал таких обормотов, а потом отпускал. А вот если он во второй раз заявится и снова примется в реку слабиться – тогда, конечно, есть за что его на дно утаскивать.

– Хорошо, будь по‑твоему, – согласился речной Хозяин. – Давай, кран закручивай. Течение у меня тут слабое, а вода со дня на день встанет. Встанет‑встанет, мороз на подходе, иначе чего бы я спать укладывался? Что ж мне, всю зиму под замороженным дерьмом куковать?

Эта история, которая тоже после еще долго пересказывалась в ночных кругах, обрастая по дороге все новыми и новыми подробностями, стала еще одним подтверждением того, что обитатели Сухаревки, даже потеряв своего легендарного начальника Францева, все же остались весьма грозной силой, с которой стоит считаться. И не только считаться. Они остались силой, которую стоит побаиваться.

Вот потому Кристина Андреевна и не подумала пускать в ход свои знания и умения, выбрав другой путь. В конце концов, не просто же так она стала весьма успешной владелицей собственного бизнеса, который выжил в девяностых и бодрой поступью вошел в новое тысячелетие? Так что она двинулась от противного и просто‑напросто позвонила Ровнину, попросив того о личной встрече.

Нельзя сказать, что Асеева и Олег прямо уж очень часто общались. Если точнее – сам Ровнин раз в два‑три месяца набирал бывшую приятельницу Францева ради беседы, которая редко длилась больше пары минут, сама же она и вовсе никогда его не беспокоила. Да и виделись с похорон Аркадия Николаевича они всего один раз, весной 2001 года, когда Олег приехал к ней в магазин и попросил взаймы костюм поприличнее, пообещав вернуть его на следующий день в целости и сохранности. Кристина без вопросов пошла ему навстречу, а он, в свою очередь, разумеется, сдержал данное слово.