– Ведь хотела же до таких времен не дожить, – печально вздохнула уборщица. – Но нет, не повезло, не померла. Не простила меня Сациен до сих пор, вот потому всю эту ерунду и приходится выслушивать.

– Дело‑то дрянь, – устало подытожил Морозов, – совсем дрянь. Нас давят со всех сторон, а мы ничего не можем сделать.

– Почему? – Олег закинул ногу на ногу и улыбнулся. – Можем. Да и по поводу происходящего есть у меня кое‑какие мысли. Вчера озарило.

– Ну, поделись с нами, – заинтересовалась Павла Никитична. – Вдруг удивишь?

– Мне кажется, что тому или тем, кто вот этот бардак на улицах устраивает, мы, в смысле сотрудники отдела, вообще не нужны. Нет, что нас хотят убить чужими руками, лапами и клыками – несомненно, но в целом мы – сопутствующие потери. Не более того.

– Интересная версия, – отреагировала на услышанное уборщица. – Обоснуй.

– А что изменится, если нас не станет? – продолжил Ровнин. – Москва ночная вздохнет спокойно? Да нет. Покон все равно останется Поконом, он не на нас завязан. Да и потом – все знают, что даже если погибнут все сотрудники отдела, до последнего человека, то здание долго пустовать не будет. Придут другие, займут наши места, и все начнется снова. Так уже случалось. Вы же, Павла Никитична, мне сами рассказывали – и в 1740 году, когда Остерман пристегнул всех судных дьяков к делу Волынского, а после отправил их сибирские остроги пересчитывать, и в 1812, и после революции, и во время войны. Когда Наполеон из Москвы уходил, в отделе не то что сотрудников, но и самого здания‑то не осталось, оно в большом пожаре сгорело. И ничего. Пришли новые люди, отгрохали новый дом, все пошло по‑старому. Так что наши смерти ничего не изменят. Ну, разве что тем, кто нас сменит, по первости сложновато будет без наставников, конечно. Но и это временно.

– Плюс есть Титыч, Аникушка, архив, – добавила Ревина. – Помогут, подскажут.

– Ты продолжай, продолжай, – попросила уборщица, выражение лица которой сменилось со скептического на задумчивое. – Чего замолк?

– Архив… – поморщился Олег. – Вот тут ты почти в цель попала. Мне кажется, кто‑то хочет добраться не до наших глоток, а до того, что находится здесь, в здании. Только не знаю, какая цель является приоритетной – хранилище или архив. И там, и там хватает ценностей на любой вкус. В хранилище артефакты, амулеты, колдовские книги, проклятые предметы. Да там чего только нет. В архиве куча документов, в которых хранятся такие тайны, которые многим долго живущим могут крепко карму попортить. Ясно, что желающих плеснуть туда бензинчика, а после факел бросить, хватает с избытком.

– Кстати, наши предшественники были уверены, что тогда, во время большого московского пожара, здание отдела полыхнуло не за компанию с остальным городским жилым фондом. Было мнение, что помогли ему сгореть, – добавила Веретенникова. – Да‑да. Сухаревка вообще не очень сильно тогда пострадала, а от отдела одни угольки остались. И сотрудники при этом погибли.

– Вот только тогда кто‑то очень умный и предприимчивый использовал сложившуюся ситуацию в свою пользу. А сейчас ее создают искусственно, как говорят в моем родном городе – лодку раскачивают.

– Как теория – вполне, – оценил идею Олега Морозов. – Странно, что я сам до этого не додумался. На поверхности ведь все лежит. Не факт, конечно, что дело обстоит именно так, но все равно обидно, что не сообразил.

– Потому что третью неделю спишь по два часа в день, – проворчала уборщица. – Еще чутка – и в дурку заедешь с нервным срывом. А что? Дело обычное. В восьмидесятом у нас парень один после Олимпиады три недели в здании, где ручек нет на дверях, провел. Вернулся улыбчивым, спокойным, в весе прибавил маленько. Одно плохо – с тех пор начал время от времени тихонько так смеяться, причем всякий раз непонятно по какой причине.

– Жуть какая, – нахмурилась Ревина. – Фу.

– Ты сказал, что еще у тебя есть мысли на тему, что с этим делать, – обратился к Олегу Александр Анатольевич. – Поделишься?

– Конечно, – кивнул тот. – Нам нужна показательная коллективная порка. Или карательная акция. Или недолгий, но большой террор. Именуй это как хочешь, тут главное не название, а смысл.

Морозов выслушал его, невесело улыбнулся, после достал из пачки, лежащей на столе, сигарету и щелкнул зажигалкой.

– Я понимаю, что тебе все это слышать не сильно в радость, – продолжил Олег. – Но по‑другому, боюсь, не получится. Я здесь уже три года, и все это время только и слышу «время такое, время сякое». Ну да, время изменилось, те, кто в городе ночью на улицы выходят, тоже, а отдел, выходит – нет.

– Что ты имеешь в виду?

– То самое, Саша, – жестко ответил начальнику Ровнин, подавшись чуть вперед. – Они думают, что мы боимся крови, что наше оружие только слово и факт. И наша первейшая задача доказать всем, что это не так. Что иначе все.

– Олег, я не понимаю, – помассировала виски Ревина. – Что именно ты предлагаешь?

– Резню, – вместо мужчины ответила Павла Никитична. – Так же?

– Именно, – кивнул Олег, – ее самую. Но не общую, а локальную. Направленную. И повод – вот он. Два трупа на Тверской – это ли не основание для возмездия всем вурдалакам города? Тех двоих ведь идентифицировать не удалось? Кто, что, из какой семьи?

– Нет, конечно, – кивнул Морозов, неотрывно глядящий на молодого коллегу.

– Да в городе сейчас столько гастролеров, что это мог быть кто угодно, – отмахнулась тетя Паша. – Что, впрочем, в данной ситуации очень хорошо.

– Чем? – уставилась на нее Елена.

– Тем, что мы можем за грехи тех двоих перебить все крупные семьи в городе, – с доброй улыбкой пояснил ей Ровнин. – Неважно, кто насвинячил. Вы одного корня, вот и ответите тоже все вместе.

– Не знаю, – побарабанил пальцами по столу Александр Анатольевич. – Правда не знаю.

– Слушай, я догадываюсь, о чем ты думаешь. – Олег тоже достал из пачки сигарету. – Уж поверь. Вот только Францев мне в свое время знаешь что сказал? «Когда кипяток через края кастрюли переливается, то нужна эдакая показательная казнь. То, о чем вся ночная Москва сначала будет долго говорить, а потом еще лет сто ежиться лишь при ее упоминании». Не поручусь за дословность, но клянусь, он так и сказал.

– Правильно все, – одобрительно кивнула Павла. – Я, признаться, давно ждала – кто первый это предложит?

– А сами чего? – удивилась Ревина. – Если думали на эту тему?

– Нет, ребятки, – качнула головой уборщица. – Нельзя мне подобные советы давать. Почему – неважно. Но нельзя.

– А участвовать в подобных забавах? – не удержался от легкой подначки Олег. – Тоже нельзя?

– Это нет. Такое мне никто не запрещал.

– Коллеги, все сказанное разумно и логично, – потушив сигарету в пепельнице, чуть повысил голос Морозов. – И я согласен с услышанным. Да и сам, что скрывать, о чем‑то таком размышлял. Не думайте, что я совсем уж мышей‑то не ловлю. Вот только как вы себе это представляете? Сколько нас, вам прекрасно известно, как и то, что мы в принципе с подобной задачей справиться не можем. Мне в главке подкрепление с какой формулировкой просить? «Для операции, целью которой является уничтожение столичных вурдалаков»? Что ты хихикаешь, Ревина? Было бы смешно, кабы не было грустно.

– Ну да, в двадцатые было проще, – подтвердила тетя Паша. – Вопросов задавали меньше, просто приказ выполняли – и все. Да и веком ранее, когда под Тверью волкодлаков разошедшихся не на шутку гоняли, тоже. По нашим нынешним меркам чуть ли не войсковую операцию провели под видом охоты. А теперь…

– Вон за той дверцей лежит черная записная книжка, – показал пальцем на сейф Олег. – В ней очень много телефонов. Какие‑то из них зачеркнуты, они нас не интересуют. Но хватает и других, так сказать, действующих. Может, просто ими воспользоваться?

Возникшая накануне у Ровнина мысль, та, которую он только что изложил коллегам, на удивление быстро обросла в голове деталями, в какой‑то момент превратившись в довольно стройный, на его взгляд, план, потому на каждый вопрос начальника у него имелся ответ. Кроме одного, который, правда, еще не прозвучал. Хотя, что скрывать, и тут варианты имелись, правда, из числа «коль пошла такая пьянка – режь последний огурец».